Колин Маккалоу – Женщины Цезаря (страница 80)

Мы предпочли бы набраться побольше сил и завербовать побольше войска, но мы не можем позволить себе ждать, пока Помпей Магн подойдет совсем близко и выступит против нас, прежде чем мы будем готовы его встретить. Его очередь придет, но сначала — главное. Да пребудут с вами боги.

Цицерон положил письмо и в ужасе уставился на Красса.

— Юпитер, Марк Красc! — воскликнул он. — Это же через девять дней!

У двоих молодых людей лица были серые в мерцающем свете свечей. Они переводили взгляды с Цицерона на Красса и обратно. Их рассудок отказывался что-либо понимать, кроме одного слова — «убить».

— Открой другие письма, — сказал Красc.

Но другие письма оказались почти такого же содержания. Они были адресованы каждому из лиц, перечисленных в письме Гаю Манлию.

— Он умный, — сказал Цицерон, качая головой. — Ни слова от первого лица, чтобы я мог указать на Катилину, и ни слова о том, кто в Риме участвует во всем этом. Все, что я имею, — это имена его прихвостней в Этрурии, а поскольку уже известно, что они за революцию, их имена не имеют значения. Умно!

Метелл Сципион облизнул губы и наконец заговорил.

— Кто написал письмо Марку Крассу, Цицерон? — спросил он.

— Думаю, Квинт Курий.

— Курий? Тот самый Курий, которого выгнали из Сената?

— Тот самый.

— Тогда можем ли мы попросить его дать показания? — спросил Марцелл.

Красc покачал головой.

— Нет, мы не смеем. Они просто убьют его, и мы останемся там, где мы сейчас, разве что лишимся нашего информатора.

— Мы можем поместить его в камеру и будем его охранять перед показаниями, — предложил Метелл Сципион.

— Ты предлагаешь тем самым закрыть ему рот? — спросил Цицерон. — Взять под охрану — это значит закрыть ему рот. Самое важное — сделать так, чтобы Катилина выдал себя.

На это Метелл сказал, хмурясь:

— А что, если главарь не Катилина?

— Вот именно, — сказал Метелл Сципион.

— Что я должен сделать, чтобы вы поняли наконец, что единственный, кто может быть вожаком, — это Катилина? — крикнул Цицерон и так хватил по своему драгоценному столу, что подставка из золота и слоновой кости задрожала. — Это Катилина! Это Катилина!

— Доказательства, Марк, — настаивал Красc, — тебе нужны доказательства.

— Так или иначе, у меня будут доказательства, — заверил Цицерон, — а тем временем в Этрурии уже начинается революция. Я созову Сенат завтра в четыре часа.

— Хорошо, — сказал Красc, вставая. — Тогда я пойду домой и посплю.

— А ты что думаешь, Марк Красc? — спросил Цицерон, направляясь к двери. — Ты веришь, что за все в ответе Катилина?

— Очень может быть, но не обязательно, — был ответ.

— Ну не типично ли это? — воскликнула Теренция чуть погодя, сидя на кровати. — Он не хочет компрометировать себя перед Юпитером Наилучшим Величайшим.

— И многие в Сенате не захотят, уверяю тебя, — вздохнул Цицерон. — Однако, моя дорогая, думаю, пора тебе разыскать Фульвию. Уже много дней мы ничего от нее не слышали. — Он лег. — Погаси лампу, я попытаюсь уснуть.

Цицерон не думал, что Сенат усомнится в том, что Катилина может тайно руководить назревающим вооруженным восстанием. Он ожидал скептицизма, но не явной оппозиции, а его ждала именно открытая оппозиция, когда он прочел полученные письма. Цицерон думал, что упоминание о Крассе заставит Сенат издать senatus consultum de re publica defendenda — декрет о военном положении, но Палата не согласилась со старшим консулом.

— Ты не должен был открывать письма до этого заседания, — резко сказал Катон. Его выбрали плебейским трибуном на следующий год, поэтому он имел право говорить.

— Но я открыл их при безупречных свидетелях.

— Все равно, — сказал Катул. — Ты узурпировал прерогативу Сената.

Все это время Катилина просто сидел. На его лице и в глазах поочередно отражались возмущение, спокойствие, невинность, недоумение, неверие.

Не в силах больше терпеть, Цицерон повернулся к нему.

— Луций Сергий Катилина, ты признаешь, что ты — главный зачинщик этих событий? — спросил он звенящим голосом.

— Нет, Марк Туллий Цицерон, не признаю.

— Есть ли кто-нибудь здесь, кто поддержит меня? — спросил старший консул, переводя взгляд с Красса на Цезаря, с Катула на Катона.

— Я предлагаю, — проговорил Красc после долгого молчания, — чтобы Палата попросила старшего консула всесторонне расследовать это дело. Если бы Этрурия восстала, это никого бы не удивило, Марк Туллий. Но когда даже твой коллега-консул уверяет, что все это розыгрыш, а потом объявляет, что он завтра возвращается на виллу в Кумы, — как ты можешь ожидать, что все мы впадем в панику?

И на этом закончили. Цицерон должен найти еще доказательства.

— Это Квинт Курий принес письма Марку Крассу, — сказала Фульвия Нобилиор на следующее утро, — но он не будет давать показания. Он очень боится.

— Ты с ним говорила?

— Да.

— Ты можешь назвать мне еще какие-нибудь имена, Фульвия?

— Я могу назвать тебе имена только друзей Курия.

— Кто они?

— Луций Кассий, как ты знаешь, Гай Корнелий и Луций Варгунтей, которых выгнали из Сената вместе с моим Курием.

Ее слова вдруг связались с фактом, похороненным где-то в подсознании Цицерона.

— Претор Лентул Сура — тоже его друг? — спросил он, вспомнив, как этот человек оскорблял его на выборах.

Да, Лентул Сура был одним из семидесяти с лишним сенаторов, изгнанных цензорами Попликолой и Клодианом! Даже несмотря на то, что он был консулом.

Но Фульвия ничего не знала о Лентуле Суре.

— Хотя иногда я вижу младшего Цетега — Гай Цетег, кажется? — с Луцием Кассием, — сказала она. — И еще Луция Статилия и Габиния по прозвищу Капитон, «большеголовый». Они не близкие друзья, учти, так что трудно сказать, принимают ли они участие в заговоре.

— А что слышно о восстании в Этрурии?

— Я только знаю, что Квинт Курий сказал — оно будет.

— Квинт Курий говорит, что восстание будет, — повторил Цицерон Теренции, когда та возвратилась, проводив Фульвию Нобилиор. — Катилина слишком умен для Рима, дорогая моя. Знала ли ты в своей жизни римлянина, который умел бы хранить секреты? Но куда бы я ни сунулся, мне везде чинят препоны. О, если бы я происходил из знатного рода! Если бы меня звали Лициний, или Фабий, или Цецилий, уже сейчас в Риме было бы введено военное положение, а Катилина был бы объявлен врагом народа. Но поскольку меня зовут Туллий и я из Арпина — родины Мария! — что бы я ни сказал, все впустую.

— Сдался, — подытожила Теренция.

Цицерон лишь печально взглянул на жену, но ничего не сказал. Потом вдруг хлопнул себя по бедрам:

— Но я должен попытаться снова!

— Ты отправил в Этрурию достаточно людей, чтобы что-нибудь разнюхать.

— Надо подумать. Но из писем явствует, что мятеж готовится не в городах. Что города будут захватывать с баз, расположенных вне городских стен.

— Из писем еще следует, что у них мало вооружения.

— Правда. Когда Помпей Магн был консулом и настаивал, что должны создаваться запасы оружия к северу от Рима, многим из нас эта идея не понравилась. Я признаю, что его арсеналы так же труднодоступны, как Нола, но если города восстают, то…

— До сих пор города не восставали. Они слишком боятся.

— В них очень много этрусков, а этруски ненавидят Рим.

— Это восстание — работа ветеранов Суллы.

— Которые не живут в городах.