Колин Маккалоу – Женщины Цезаря (страница 107)

Братья Метеллы тепло попрощались с Цезарем и пошли своей дорогой. Цезарь смотрел им вслед. Отличные союзники! «Но беда в том, — подумал он, вздохнув и входя в дом, — что никогда не знаешь, когда все может измениться. Союзники нынешнего месяца могут обернуться противниками в следующем. Никогда не знаешь».

С Юлией было легко. Когда Цезарь послал за ней, она бросилась к нему, крепко обняла.

— Папа, я все понимаю! Даже то, почему ты не мог видеть меня целых пять дней! Какой ты умный! Ты навсегда поставил Цицерона на место!

— Ты так думаешь? Я нахожу, что большинство людей не знают своего места. Именно потому кто-то, например я, вынужден ставить их на это место.

— О-о, — с сомнением протянула Юлия.

— А что насчет Сервилии?

Она села ему на колени и стала целовать белые ниточки морщинок у глаз.

— А что сказать, папа? Я знаю, где мое место. С этого места я не могу судить тебя. Брут такого же мнения. Мы решили считать, что ничего не изменилось. — Она пожала плечами. — И правда, ничего не изменилось.

— Какая умная птичка сидит в моем гнезде! — Цезарь прижал к себе дочь и стиснул ее так крепко, что она чуть не задохнулась. — Юлия, ни один отец не смел и мечтать о такой дочери! Я счастлив. Я не променял бы тебя на Минерву и Венеру в одном лице!

За всю свою жизнь Юлия не была так счастлива, как в этот момент, но она была достаточно мудрой птичкой, чтобы не расплакаться. Мужчинам не нравятся женщины, которые плачут. Мужчинам нравятся женщины, которые смеются сами и заставляют смеяться их. Быть мужчиной так трудно: вся эта общественная борьба, необходимость зубами и когтями добиваться своего, когда кругом таятся враги. Женщину, которая дает мужчинам больше радости, чем страданий, всегда будут любить. И Юлия теперь знала, ее будут любить всегда. Недаром она была дочерью Цезаря. Некоторым вещам Аврелия не могла ее научить, и этим вещам она научилась сама.

— В таком случае, насколько я понял, — сказал Цезарь, прижавшись щекой к ее волосам, — наш Брут не даст мне в глаз при следующей встрече?

— Конечно нет! Если Брут будет думать о тебе из-за этого хуже, ему придется дурно думать и о своей матери.

— Очень правильно.

— Ты видел Сервилию в эти пять дней, папа?

— Нет.

Небольшая пауза. Юлия шевельнулась, собралась с силами, чтобы продолжить разговор:

— Юния Терция — твоя дочь.

— Думаю, да.

— Я хочу познакомиться с ней.

— Это невозможно, Юлия. Даже я не видел ее.

— Брут говорит, что по характеру она похожа на мать.

— Если это так, — сказал Цезарь, сняв Юлию с колен и поднимаясь, — лучше, чтобы ты ее не знала.

— Как ты можешь быть вместе с кем-то, кто тебе не нравится?

— С Сервилией?

— Да.

Расцвела его чудесная улыбка, глаза сощурились, скрыв белые веера в уголках.

— Если бы я знал это, птичка, я был бы достойным отцом своей хорошей дочери. Но я не знаю. Иногда я думаю, что даже боги этого не понимают. Может быть, все мы ищем в другом человеке нечто вроде эмоционального завершения, хотя так никогда и не находим. Во всяком случае, мне так кажется. А наши тела выдвигают требования, которые противоречат нашему разуму, и все запутывается еще больше. Что касается Сервилии, — Цезарь дернул плечом, — она — моя болезнь.

И он ушел. Юлия тихо постояла, сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Сегодня она перешла мост. Детство закончилось. Она стала взрослой. Цезарь протянул ей руку и помог перейти на его сторону. Он открыл ей свою душу, и она почему-то знала, что раньше он не пускал туда никого, даже свою мать. И Юлия стала танцевать. И так, танцуя, она оказалась возле комнат Аврелии.

— Юлия! Танцы — это вульгарно!

«И это, — подумала Юлия, — моя бабушка!» Вдруг ей стало так жаль свою бабушку, что она обняла ее и чмокнула в обе щеки. Бедная, бедная бабушка! Сколько в жизни она, наверное, упустила! Неудивительно, что она и папа то и дело ссорятся!

— Мне было бы удобнее, если бы в будущем ты приходил в мой дом, — сказала Сервилия, входя в комнаты Цезаря на улице Патрициев.

— Это не твой дом, Сервилия, это дом Силана. Бедняга и так уже терпит достаточно, чтобы еще видеть, как я прихожу в его дом совокупляться с его женой! — резко возразил Цезарь. — Мне нравилось поступать так с Катоном, но Силана я так не оскорблю. Странно, что у тебя, патрицианки, порой бывают понятия, достойные шлюхи из субурских трущоб!

— Как хочешь, — смирилась она и села.

Цезарю подобная реакция немало сказала. Сервилия могла бы ему даже нравиться, но к этому времени он уже достаточно хорошо ее знал. И тот факт, что она сидела одетая, а не стояла, привычно раздеваясь, сообщил ему, что она чувствует себя далеко не так уверенно, как хочет представить. Поэтому он тоже сел в кресло, из которого мог наблюдать за ней, и в котором она видела его целиком — с головы до ног. Его поза была величественной: правая нога чуть выдвинута вперед, левая рука на спинке кресла, правая на коленях, голова высоко поднята.

— Мне полагалось бы задушить тебя, — сказал он после некоторого молчания.

— Силан тоже думал, что ты изрубишь меня на куски и скормишь волкам.

— Действительно? Это интересно!

— О, он был целиком на твоей стороне! Как вы, мужчины, защищаете друг друга! Он имел безрассудство сердиться на меня, потому что — хотя я не понимаю, почему! — моя записка заставила его голосовать за казнь заговорщиков. Подобной ерунды мне не приходилось слышать!

— Ты считаешь себя экспертом в политике, моя дорогая, но на самом деле ты — политическая невежда. Ты никогда не сможешь наблюдать за тем, как сенаторы делают политику. Существует большая разница между политикой сенаторов и политикой в комициях. Я думаю, что мужчины, вращающиеся в обществе, хорошо знают, что рано или поздно у них вырастут рога, но ни один мужчина не ожидает, что рога у него покажутся во время заседания Сената. И тем более — в самый важный момент дискуссии, — жестко произнес Цезарь. — Разумеется, ты заставила его голосовать за казнь! Если бы он проголосовал вместе со мной, вся Палата сделала бы вывод, что он — мой сводник. У Силана нет здоровья, но у него есть гордость. Почему же еще, ты думаешь, он молчал, когда узнал о нашей связи? Записку прочитала половина Сената. Ты фактически ткнула Силана носом в свои делишки, ведь так?

— Я вижу, что ты на его стороне, как он — на твоей.

Цезарь шумно вздохнул, возведя глаза к потолку.

— Сервилия, единственная сторона, на которой я пребываю, — это моя собственная.

— Да уж, конечно!

Последовавшее молчание прервал Цезарь.

— Наши дети намного мудрее, чем мы. Они восприняли случившееся очень хорошо и здраво.

— Да? — равнодушно переспросила она.

— Ты не говорила с Брутом об этом?

— Нет. С тех пор как это произошло и Катон пришел, чтобы сообщить Бруту, что его мать — шлюха. На самом деле он сказал «проститутка». — Она улыбнулась. — Я сделала фарш из его лица.

— А-а, так вот в чем дело! В следующий раз, когда я увижу Катона, я скажу ему, что понимаю его чувства. Я тоже испытал на себе твои когти.

— Только в таком месте, где не видно.

— Я так понимаю, что должен быть благодарен тебе за такую милость.

Сервилия подалась вперед.

— У него страшный вид? Я очень его располосовала?

— Ужасно. Он выглядит так, словно на него напала гарпия. — Цезарь усмехнулся. — Если подумать, «гарпия» подходит тебе лучше, чем «шлюха» или «проститутка». Однако не слишком зазнавайся. У Катона хорошая кожа, так что со временем шрамы исчезнут.

— На тебе тоже шрамы исчезают.

— Это потому, что у меня и Катона одинаковый тип кожи. Боевой опыт учит мужчину, какие рубцы останутся, а какие пройдут. — Еще один шумный вздох. — Что же мне с тобой делать, Сервилия?

— Задать такой вопрос — все равно что левый сапог надеть на правую ногу, Цезарь. Инициатива должна исходить от меня, а не от тебя.

Цезарь хихикнул.

— Чушь, — тихо сказал он.

Она побледнела.

— Ты хочешь сказать, что я люблю тебя больше, чем ты меня.

— Я вообще тебя не люблю.

— Тогда почему же мы вместе?

— Ты нравишься мне в постели. Это редкость для женщины твоего класса. Мне нравится такая комбинация. И у тебя между ушей значительно больше, чем у большинства женщин. Даже если ты и гарпия.

— Значит, ты считаешь, что именно там он находится? — спросила она, отчаянно желая отвлечь его от ее ошибок.