Колин Маккалоу – Включить. Выключить (страница 10)
Элиза мелодично засмеялась.
— Ни один бегун не догадается, что коллегам неприятен его запах после такого моциона. — Она посерьезнела. — Кому я больше всех сочувствую, так это его несчастной жене.
— Робин? Этому ничтожеству? Но почему?
— Потому что Аддисон Форбс обращается с ней как со служанкой, Боб. Да, можешь мне поверить! Только представь себе, сколько времени она тратит на приготовление ему еды. Ведь у него диета, он вегетарианец. А эта стирка вонючей одежды? От нее житья нет.
— А по-моему, дорогая, это такие мелочи.
— Я тоже так считаю, но Робин… Конечно, умной ее не назовешь, и Аддисон всячески подчеркивает это. Иногда я замечаю, как он исподтишка наблюдает за ней и прямо заходится от злобы — клянусь, он ненавидит ее, ненавидит всем сердцем!
— Такое бывает, когда студенту-медику приходится жениться на медсестре, — сухо заметил Смит. — Интеллектуального равенства между ними нет, и когда он заканчивает учебу, то начинает стыдиться жены.
— Ты такой сноб.
— Просто прагматик. И я прав.
— Ну хорошо, возможно, в твоих словах есть доля истины, но все равно он слишком жесток, — возразила Элиза. — Представь, он даже в собственном доме не дает ей шагу ступить! У них есть симпатичная башенка с балкончиком, откуда видно гавань, так вот Аддисон запрещает жене входить туда! Тоже мне — Синяя Борода!
— Это — доказательство ее неряшливости, а он ведь одержим порядком. Кстати, не забывай: я ведь запрещаю тебе спускаться в подвал.
— Да меня туда и не тянет, но, по-моему, с мальчиками ты слишком строг. Они уже совсем большие и ничего не портят и не ломают. Почему бы не разрешить им бывать в подвале?
Его челюсти сжались, лицо затвердело.
— Я раз и навсегда запретил мальчикам приближаться к подвалу, Элиза.
— Но это несправедливо: пока ты дома, ты оттуда почти не выходишь. Тебе следовало бы уделять нашим сыновьям больше времени, приобщать их к своей причуде.
— Я же просил не называть это причудой!
Она поспешила сменить тему, видя по упрямому выражению лица мужа, что он все равно не станет ее слушать.
— Скажи, Боб, а почему столько шума из-за этого убийства? Ведь оно не может иметь никакого отношения к Хагу.
— Согласен, дорогая, но полиция считает иначе, — скорбно объяснил Смит. — Вообрази, у всех сняли отпечатки пальцев! Хорошо, что у нас исследовательская лаборатория. Краску удалось оттереть ксилолом.
Тон, которым Уолт Полоновски обратился к своей жене, был почти грубым:
— Куда подевался мой пиджак в красную клетку?
На миг она прервала хлопоты на кухне. Мики она держала на бедре, Эстер цеплялась за ее юбку. Во взгляде, обращенном на мужа, смешались презрение и досада.
— Господи, Уолт, да ведь сезон охоты еще не начался! — воскликнула она.
— Он уже не за горами. В эти выходные съезжу в охотничий домик — надо подготовиться. Значит, пиджак мне понадобится. А там, где он висел, его нет.
— Как и тебя, — пробормотала она, усадила Мики на высокий стульчик, Эстер — на обычный стул с высокой подушкой. Потом позвала Стенли и Беллу: — Ужин готов!
Мальчик и девочка вприпрыжку ворвались в комнату. Мама отлично готовит и никогда не заставляет их есть то, что они терпеть не могут — шпинат или морковь, а капусту дает только в салате.
Уолтер уселся в конце длинного стола, Паола села напротив и стала кормить с ложки Мики, поднося пюре к разинутому, как у птенца, ротику, попутно следя за Эстер, которая до сих пор не научилась уверенно держать в руках ложку.
— У меня просто в голове не укладывается твой эгоизм, — заговорила Паола. — Как прекрасно было бы вывезти детей за город в выходные! Так нет! Охотничий домик твой, а нам остается только свистеть в кулак. А вот свистеть, Стенли, тебе никто не разрешал!
— Вот именно: домик мой, — холодно подтвердил он, разделывая вилкой аппетитную лазанью. — Дед завещал его мне, Паола, только мне, и больше никому. Это единственное место, где я могу хоть немного отдохнуть от всего этого кагала!
— То есть от жены и четырех детей?
— Правильно.
— Если ты не хотел четырех детей, Уолт, почему же не завязал с этим раньше? Танго танцуют вдвоем.
— Танго? Что это? — влез в разговор Стенли.
— Сексуальный танец, — бросила его мать.
По непонятной для Стенли причине этот ответ заставил его отца расхохотаться.
— Замолчи! — рявкнула Паола. — Умолкни, Уолт!
Он вытер выступившие слезы, положил в пустую тарелку Стенли еще кусок лазаньи и взял добавки себе.
— В пятницу вечером я уеду в охотничий домик, Паола, и вернусь только рано утром в понедельник. У меня накопилось много работы, а в этом доме, Бог свидетель, спокойно не почитаешь!
— Уолт, если бы ты бросил эту дурацкую науку и занялся выгодной частной практикой, мы могли бы поселиться в просторном доме, где тебе не помешали бы даже двенадцать детей! — В ее огромных карих глазах заблестели злые слезы. — У тебя же безупречная репутация, ты, как никто другой, разбираешься в этих чудных болезнях с фамилиями вместо названий — болезнь Уилсона, Гентингтона и еще какие-то, все даже не упомнить! Я знаю, тебе постоянно предлагают частную практику — в Атланте, Майами, Хьюстоне. Там тепло. Там прислуга обходится дешевле. Там дети могли бы учиться музыке, а я — вернуться в колледж…
Он с силой хватил кулаком по столу. Дети вздрогнули и замерли.
— Паола, откуда тебе известно, что мне предлагают? — спросил он тоном, не предвещающим ничего хорошего.
Она побледнела, но по-прежнему держалась вызывающе.
— Ты же разбрасываешь свои письма, а я нахожу их.
— И суешь в них свой нос. И после этого еще удивляешься, что меня тянет прочь из дома. Моя почта — мое личное дело, ясно? Личное!
Уолт отшвырнул вилку, отодвинул стул и с раздражением вышел из кухни. Вместе с детьми проводив его взглядом, Паола вытерла перепачканное личико Мики и поднялась, чтобы подать мороженое и желе.
Сбоку от холодильника висело старое зеркало. Паола заметила промелькнувшее в нем собственное отражение и чуть не разрыдалась. Восьми лет хватило, чтобы превратить жизнерадостную и хорошенькую девушку с безупречной фигуркой в исхудавшую дурнушку, которая выглядела значительно старше своих лет.
Ах как хорошо ей было с Уолтом. Она кокетничала с ним, она увлекала его! Настоящего врача с дипломом, такого талантливого, что на него вот-вот польется денежный дождь! Она не учла одного: Уолт и не собирался расставаться с наукой. Даже водопроводчикам платят больше! А детей уже четверо. Помешать появлению пятого малыша помог только грех — Паола начала принимать таблетки.
Она понимала, что ссоры разрушают ее семью. Они расстраивают детей, изматывают ее, из-за них Уолт все чаще уезжает в охотничий домик. Этого домика Паола и в глаза не видела. И не надеялась увидеть. Уолт даже не говорил, где он находится.
— Ура, мороженое с помадкой! — возликовал Стенли.
— Помадка вместе с желе — невкусно, — поморщилась капризуля Белла.
Паола считала себя хорошей матерью.
— Хочешь, я положу тебе желе и мороженое в разные тарелки, детка?
Оказавшись наконец в своих апартаментах в пентхаусе самого высокого здания Холломена, доктор Хидеки Сацума с удовольствием чувствовал, как дневное напряжение покидает тело.
Эйдо вернулся домой пораньше, приготовил все по вкусу хозяина, а затем спустился на десять этажей ниже, в свою квартиру, где обитал вместе с женой.
Отделка помещения создавала обманчивое впечатление простоты: темные панели, двери из черного дерева в форме квадратов, старинная трехстворчатая ширма; женщины с бесстрастными лицами, глаза-щелки, пышные прически и бамбуковые зонтики; пьедестал из полированного черного камня, а на нем — безупречный цветок в витой вазе от «Штойбен»; до блеска натертые черные деревянные полы.
Блюдо суши ожидало его на столе из черного лака, в спальне было заботливо разложено свежее кимоно и развернутый футон, над джакузи поднимались струйки пара.
Чистый, насытившийся и умиротворенный, он подошел к стеклянной стене, отделяющей комнаты от дворика, и постоял, наслаждаясь его совершенством. Это сооружение потребовало огромных затрат, но о деньгах Хидеки никогда не задумывался. Ему очень повезло: нашел квартиру с местом для сада на крыше. С наружной стороны стены, обращенные к дворику, были зеркальными, а изнутри — прозрачными, почти незаметными. Сам дворик поражал почти аскетической простотой. Несколько хвойных растений-бонсай, высокий голливудский кипарис, которому придали форму двойной спирали, древний японский клен, десятка два булыжников разной формы и размера, пестрая мраморная галька, уложенная сложным рисунком, ходить по которому не полагалось. Все силы его личной вселенной собрались здесь, чтобы способствовать его процветанию.
Но сегодня, морщась от слабого запаха ксилона, который улавливал его чуткий нос, Хидеки Сацума смотрел на свой дворик и сад и понимал: устои его личной вселенной пошатнулись. Значит, пора переставить кадки, переложить камни и землю, чтобы нейтрализовать действие тревожных обстоятельств. Над этими обстоятельствами у него нет власти, а он к этому не привык. Вот они, вот… Там, где обломки яшмы образуют извилистую розовую струйку… И там, где острый серый камень нацелен, как лезвие, прямо в нежную, как вульва, округлость расколотого красного валуна… И там, где двойная спираль голливудского кипариса устремлена в небо… Все не так, все неправильно, все надо начинать заново.