Колин Маккалоу – Поющие в терновнике (страница 115)
– Пожалуй, ты права, – сказала Джастина. – Женщины ему, во всяком случае, не по вкусу. Мы же второй сорт, галерка. Ложи и первые ряды партера – только для мужчин.
– О-о.
Джастина выпуталась из одеяний Электры, натянула легкое ситцевое платьишко; вспомнив, что на улице холод, надела сверху джемпер и снисходительно погладила Марту по голове:
– Не расстраивайся, деточка. С тобой Господь Бог обошелся очень великодушно – не дал мозгов. Поверь, без них куда удобнее. Ты никогда не будешь соперницей сильного пола.
– Ну, не знаю, я совсем не прочь посоперничать с Господом Богом из-за твоего брата.
– Даже не думай. Святую церковь не одолеешь, безнадежная затея. Душку Уилли – и того ты скорее соблазнишь, можешь мне поверить.
Машина, присланная из Ватикана, встретила Дэна в аэропорту и помчала по выцветшим солнечным улицам, полным красивых улыбчивых людей; он так и прилип к окну, вне себя от восторга, вот счастье – увидеть собственными глазами все, что знал лишь по картинкам: колонны Рима, роскошные дворцы и собор Святого Петра во всем великолепии Ренессанса.
И – на сей раз весь в алом с головы до ног – его ждет Ральф Рауль, кардинал де Брикассар. Протянута рука, сверкает перстень; Дэн опустился на колени, поцеловал перстень.
– Встань, Дэн, дай на тебя посмотреть.
Он встал, улыбнулся кардиналу; оба очень высокие, они были одного роста и прямо смотрели друг другу в глаза. Дэну представлялось, этот человек излучает непостижимое величие духа, он больше похож на папу, чем на святого, но вот глаза не как у папы, бесконечно печальные. Сколько же он, должно быть, выстрадал и с каким благородством возвысился над своим страданием, чтобы стать совершеннейшим из пастырей!
А кардинал Ральф смотрел на сына, не подозревая, что это его сын, и воображал, будто юноша мил ему оттого, что это сын милой Мэгги. Вот таким он хотел бы видеть своего родного сына, будь это возможно, – таким высоким, стройным, изящным, поразительно красивым. Никогда и ни у кого он не видел такого изящества в каждом движении. Но несравнимо отраднее, чем красота внешняя, открытая красота души. В этом мальчике чувствуется ангельская сила и что-то ангельски неземное. А сам он – был ли он таким в восемнадцать лет? Кардинал пытался припомнить, вернуться вспять лет на тридцать, к началу своей столь богатой событиями жизни; нет, таким он не был никогда. Быть может, потому, что этот действительно сам избрал свою судьбу? Ведь Ральф де Брикассар не выбирал сам, хотя призвание и чувствовал, в этом он не сомневается и сейчас.
– Садись, Дэн. Начал ли ты изучать итальянский язык, как я тебя просил?
– Я уже говорю свободно, только идиомами не владею, и читаю неплохо. Наверное, я легче научился, потому что это уже мой четвертый иностранный язык. Языки мне даются очень легко. Недели через две – через месяц, думаю, я здесь сумею усвоить и живые разговорные обороты.
– Конечно, усвоишь. Мне тоже языки даются легко.
– Способности к языкам – это вообще удобно, – запинаясь выговорил Дэн. Внушительная фигура в алом облачении его смущала; вдруг показалось неправдоподобным, что этот человек ездил когда-то в Дрохеде на кауром мерине.
Кардинал наклонился к нему, всмотрелся в лицо. «Поручаю его тебе, Ральф, – писала Мэгги. – Теперь ты в ответе за его благополучие, за его счастье. Возвращаю то, что украла. Жизнь от меня этого требует. Только обещай мне две вещи, тогда я буду спокойна, буду знать, что ты действительно заботишься о его благе. Во-первых, прежде чем принять его, удостоверься, что он и в самом деле по-настоящему хочет выбрать такую судьбу. И во-вторых, если он и вправду этого хочет, следи за ним, проверяй, не изменились ли его желания. Если он разочаруется, пускай вернется ко мне. Ведь он прежде всего мой. Ведь я сама отдаю его тебе».
– Дэн, ты уверен, что не ошибся в выборе? – спросил кардинал.
– Вполне уверен.
– Почему?
Странно отрешенный взгляд у мальчика, и смущает в нем что-то очень знакомое, но словно бы из далекого прошлого.
– Потому что полон любви к Господу. И хочу служить ему всю жизнь.
– Понимаешь ли ты, чего потребует от тебя это служение, Дэн?
– Понимаю.
– Понимаешь ли, что никакая иная любовь не должна встать между тобой и Богом? Что ты всецело должен будешь принадлежать ему и от всех иных привязанностей отказаться?
– Понимаю.
– И во всем исполнять волю его, и ради служения ему похоронить свою личность, свое отдельное «я», ощущение своей единственности и неповторимости?
– Понимаю.
– Что во имя его, если надо, ты должен претерпеть и голод, и неволю, и смерть? И не должен ничем владеть, ничего ценить, что могло бы хоть сколько-нибудь умалить твою любовь к Господу?
– Понимаю.
– Довольно ли у тебя силы, Дэн?
– Я мужчина, ваше высокопреосвященство. Прежде всего я мужчина. Я знаю, будет трудно. Но я молюсь, и Господь поможет мне найти силы.
– И ты не можешь иначе, Дэн? Никакой иной путь тебя не удовлетворит?
– Нет.
– А как ты поступишь, если потом передумаешь?
– Ну, тогда я попрошу отпустить меня из семинарии, – сказал Дэн, удивленный этим вопросом. – Если я передумаю, это будет только означать, что я ошибся, не понял своего призвания. Тогда следует просить, чтобы меня отпустили. Моя любовь к Господу ничуть не станет меньше, но тогда я буду знать, что он ждет от меня иного служения.
– А понимаешь ли ты, что, когда ты уже дашь последний обет и примешь сан, возврата больше не будет, ничто и никогда тебя не освободит?
– Понимаю, – терпеливо ответил Дэн. – Но если надо будет принять иное решение, я приму его заранее.
Ральф со вздохом откинулся на спинку кресла. Был ли он когда-то столь твердо уверен в своем выборе? Была ли в нем такая сила?
– Почему ты приехал ко мне, Дэн? Почему захотел поехать в Рим? Почему не остался в Австралии?
– Это мама предложила, но я давно мечтал о Риме. Только думал, что на это нет денег.
– Твоя мама очень мудрая женщина. Разве она не говорила тебе?
– О чем, ваше высокопреосвященство?
– О том, что у тебя пять тысяч фунтов годового дохода и еще много тысяч лежит на твоем счету в банке?
Дэн нахмурился:
– Нет. Она никогда мне не говорила.
– Очень мудро. Но деньги эти существуют, и Рим в твоем распоряжении, если хочешь. Так хочешь ты остаться в Риме?
– Да.
– А почему ты хотел приехать ко мне, Дэн?
– Потому что вы для меня – пример истинного пастыря, ваше высокопреосвященство.
Кардинал болезненно поморщился:
– Нет, Дэн, ты не должен смотреть на меня так. Я далеко не примерный пастырь. Пойми, я нарушал все мои обеты. Тому, что ты, видно, уже знаешь, мне пришлось учиться мучительнейшим для священника путем – нарушая обеты. Ибо я не хотел признать, что я прежде всего простой смертный, а потом уже священник.
– Это ведь не важно, ваше высокопреосвященство, – тихо сказал Дэн. – Все равно вы для меня пример истинного пастыря. Просто, мне кажется, вы не поняли, о чем я говорил. Для меня идеал – совсем не какой-то бездушный автомат, недоступный слабостям человеческой плоти. Я говорил о том, что вы страдали и этим возвысились. Может быть, это звучит самоуверенно? Право, я этого не хотел. Если я оскорбил вас, простите. Очень трудно найти нужные слова! Я хотел сказать, чтобы стать истинным пастырем, нужны годы и тяжкие страдания и все время надо иметь перед собой идеал и помнить о Господе.
Зазвонил телефон; нетвердой рукой кардинал снял трубку, заговорил по-итальянски.
– Да, благодарю, мы сейчас же придем. – Он поднялся. – Время пить чай, и нас ждет мой старинный друг. Он, пожалуй, самый значительный служитель церкви после папы. Я говорил ему, что ты придешь, и он выразил желание с тобой познакомиться.
– Спасибо, ваше высокопреосвященство.
И они пошли коридорами, потом красивыми садами, совсем не такими, как в Дрохеде, мимо высоких кипарисов и тополей, мимо аккуратных прямоугольных газонов, вдоль которых вели прямые широкие галереи, мощенные мшистыми каменными плитами; шли мимо готических арок, под мостиками в стиле Возрождения. Дэн жадно все это впивал, все его восхищало. Удивительный мир, так не похожий на Австралию, древний, вечный.
Хотя шли быстро, это заняло добрых пятнадцать минут; вошли во дворец, поднялись по величественной мраморной лестнице, вдоль стен, увешанных бесценными гобеленами.
Витторио Скарбанца, кардиналу ди Контини-Верчезе, уже минуло шестьдесят шесть, он страдал ревматизмом и утратил былую стройность и подвижность, но ум его, живой и острый, был все тот же. На коленях у него, мурлыча, свернулась нынешняя любимица, сибирская дымчатая кошка Наташа. Он не мог подняться навстречу посетителям, а потому лишь приветливо улыбнулся и сделал знак войти. Взглянул на давно милое ему лицо Ральфа, потом на Дэна О’Нила… Глаза его расширились, потом сузились, неподвижным взглядом впились в юношу. Испуганно трепыхнулось сердце, рука, приветливо протянутая к гостям, невольно прижалась к груди, словно защищая это старое сердце от боли, – кардинал сидел и оцепенело, бессмысленно смотрел на молодую копию Ральфа де Брикассара.
– Витторио, вы нездоровы? – с тревогой спросил Ральф и осторожно взялся за хрупкое запястье, нащупывая пульс.
– Нисколько. Пустяки, минутная боль. Садитесь, садитесь.
– Прежде всего позвольте представить вам Дэна О’Нила, как я вам уже рассказывал, он – сын моего очень давнего близкого друга. Дэн, это его высокопреосвященство кардинал ди Контини-Верчезе.