Колин Маккалоу – Антоний и Клеопатра (страница 122)

— Антоний догоняет корабль Клеопатры и поднимается на борт. Прошу прощения за настоящее время. Это всегда помогает мне, когда я приукрашиваю что-то, о чем не должны узнать правду, — пояснил мастер приукрашивания. — Внезапно он приходит в себя, представляет себе катастрофу, от которой он так трусливо сбежал. Я научу этого irrumator Антония, как обвинять меня в трусости у Филипп! Он воет в растерянности, покрывает голову плащом и сидит на палубе три дня без движения. Клеопатра кормит его противоядиями, умоляет его сойти вниз, в ее каюту, но он неподвижен, ошеломленный своей трусостью. Тысячи людей мертвы, и он отвечает за это!

— Звучит как те дрянные эпические поэмы, которые покупают молодые девицы, — сказал Агриппа.

— Да, звучит. Но ты готов поспорить против того, что весь Рим и Италия купятся на это?

— Я не такой дурак. Они купят это даже на дорогой бумаге. Если Меценат добавит несколько цветистых фраз, все будет безупречно.

— Конечно, мной будут возмущаться из-за того, что я допустил войну. Люди не любят зря тратить деньги.

— Опасная тема, Цезарь. Как ты собираешься платить долги? Теперь, когда Клеопатра потерпела поражение, у тебя нет причины продолжать собирать налоги. Однако, пока она жива, покоя тебе не будет. Она начнет вооружаться, чтобы предпринять еще одну попытку, с Антонием или без него. Ведь она хочет, чтобы миром правил так называемый сын бога Юлия, а не Антоний. Итак, откуда брать деньги?

— Я собираюсь выжимать их из царей-клиентов Антония, пока они не посинеют и у них глаза не выскочат из орбит. В конце концов я приду в Египет.

Агриппа посмотрел на солнце между деревьями и поднялся с камня.

— Пора возвращаться, Цезарь, иначе нас застигнет здесь темнота. Если верить Аттику — а он должен знать, — в лесу полно медведей и волков.

Все транспорты ушли с Клеопатрой, но оставшиеся триста боевых кораблей Антония были в полном порядке. Сначала Октавиан хотел сжечь их все. Он буквально влюбился в эти смертоносные маленькие либурны и решил, что в грядущих сражениях будут участвовать одни либурны. Массивные квинкверемы устарели. Потом он решил оставить шестьдесят «левиафанов» Антония как средство устрашения против пиратов, появившихся на западном конце Нашего моря. Он послал их в Форум Юлия, морской порт Цезаря, колонию ветеранов на берегу, где Галльская провинция граничит с Лигурией. Остальных вытащили на берег и сожгли на территории Амбракии, в результате чего получили столько корабельных носов-таранов, что многие тоже пришлось сжечь. Самые внушительные оставили, чтобы украсить ими колонну перед храмом бога Юлия на Римском Форуме, а другие провезли по Италии, чтобы напомнить налогоплательщикам, что угроза была реальной.

Агриппе нужно было вернуться в Италию и успокоить отслуживших ветеранов, которые в последние годы всегда становились агрессивными, когда случались серьезные сражения. Сенаторов тоже отослали домой, и они с благодарностью уехали; для них это не было комфортным пребыванием за морем, в том числе и для тех, кто составил антисенат Антония. Милосердие стало лозунгом дня. Поскольку адмиралы Антония были казнены, неоспоримый правитель Рима объявил, что только три человека, все еще находящиеся на свободе, будут обезглавлены: Канидий, Децим Туруллий и Кассий Пармский, причем эти два — потому, что они последние убийцы бога Юлия, оставшиеся в живых.

Сам Октавиан планировал вести свои легионы по суше в Египет и по пути навещать царей-клиентов. Но этому не суждено было случиться. Из Рима пришло страшное известие: сын Лепида Марк замышляет узурпировать его власть. Отправив легионы на восток под командованием Статилия Тавра, сам Октавиан, несмотря на зимние шторма на Адриатике, возвратился в Италию. Плавание было самым худшим с того памятного плавания после убийства бога Юлия, но теперь, когда астма уже не мучила его, Октавиан достаточно хорошо перенес это испытание.

Из Брундизия он отправился по Аппиевой дороге в Рим в двуколке, запряженной четырьмя мулами, а возле Теана Сидицина свернул на Латинскую дорогу, чтобы объехать малярийные Томптинские болота. Через восемь дней он уже был в Риме, но понял, что напрасно спешил. Гай Меценат справился с восстанием еще до прибытия Агриппы. Марк Лепид и его жена Сервилия Ватия покончили с собой.

— Как странно, — сказал Октавиан Меценату и Агриппе. — Сервилия Ватия была когда-то помолвлена со мной.

Действительно, ветераны волновались и поговаривали о восстании. Октавиан справился с ними. В тоге и лавровом венке он бесстрашно ходил по лагерям вокруг Капуи, улыбаясь и помахивая приветственно рукой, громко говоря об их героизме и верности всем, кто мог слышать его. Он отобрал правильных людей и приступил к переговорам. Поскольку представители легиона всегда были из наиболее слабых солдат ленивых и жадных, он говорил о деньгах и земле.

— Еще через семь-восемь лет демобилизованные ветераны не будут получать землю, — сказал он, — так что будьте благодарны, что все вы здесь сегодня получите хорошую землю. Я устанавливаю военное казначейство, отдельное и отличающееся от казначейства при храме Юпитера в Риме. Государство будет хранить там деньги, которые будут инвестироваться под десять процентов. Солдаты могут также делать вклады. Сейчас мои секретари определяют, сколько денег должно быть в казначействе, чтобы оно оставалось платежеспособным, даже когда будут выплачиваться пенсии. Это будут щедрые пенсии плюс еще хорошая сумма в соответствии с послужным списком человека.

— Все это болтовня на будущее! — нарочито грубо произнес Торнатий, главный в группе. — Мы здесь, чтобы получить землю и большие премии наличными и прямо сейчас, Цезарь.

— Я знаю, — мягко сказал Октавиан, — но я не могу это сделать, пока не приду в Египет и не побью царицу зверей. Трофеи позволят дать вам то, о чем вы просите. — Он поднял руку. — Нет, Торнатий, нет! Бессмысленно спорить и еще более бессмысленно вести себя агрессивно. В данный момент Рим и я не можем дать вам ни сестерция. Пока вы находитесь в лагере, вас будут кормить и условия у вас будут хорошие, но если кто-нибудь из вас начнет буянить, вас посчитают предателями. Подождите! Будьте терпеливыми! Вы все получите, но не сейчас.

— Не очень-то хорошо, — пробурчал Торнатий.

— Должно быть хорошо. Я отдал приказы всем городам в Кампании, большим и малым, что, если какие-то солдаты попытаются грабить их, последует наказание, одобренное сенатом и народом Рима, каково бы оно ни было. Они не потерпят мятежных солдат, Торнатий, и я сомневаюсь, что у тебя достаточно влияния на всех моих легионеров, чтобы вызвать полномасштабное восстание.

— Ты блефуешь, — пробормотал Торнатий.

— Нет, не блефую. Я отдаю приказы всем лагерям вокруг Капуи даже сейчас, когда мы разговариваем. Они информируют людей о моем трудном положении и просят их быть терпеливыми. Большинство людей разумны, они поймут меня.

Торнатий и его коллеги умолкли и стушевались, когда поняли, что основная масса солдат готова ждать два года, которые просил Октавиан.

— Ты записал их имена? — спросил он Агриппу.

— Конечно, Цезарь. Они тихо исчезнут.

— Я надеялась, что ты сможешь остаться дома, — сказала мужу Ливия Друзилла.

— Нет, моя дорогая, это невозможно. Я не могу позволить Клеопатре начать вооружаться. Теперь, когда сенат вернулся, я могу не бояться восстания. Когда войска в Капуе поймут, что их представители не вернулись к ним, они буду вести себя хорошо. А поскольку Агриппа регулярно посещает Капую, ни один амбициозный сенатор не сможет поднять армию.

— Люди начинают привыкать к тому, что ты правишь Римом, — сказала она, улыбаясь. — Я даже слышу, как некоторые говорят, что ты — их удача, что тебе удалось справиться со всеми неприятностями и защитить их. Называют Секста Помпея, а теперь и Клеопатру. Антония даже не упоминают.

— Не имею понятия, где он сейчас, потому что в Александрии с этой женщиной его нет.

Через несколько дней все стало ясно, когда пришло письмо от Гая Корнелия Галла из Киренаики.

Как только я прибыл в Кирену, Пинарий сдал мне свой флот и четыре легиона. Он получил приказ от Антония идти на восток через Ливию в Паретоний. Но похоже, его не прельщало соревноваться с Катоном Утическим, преодолевая сотни миль по пустынному берегу. Поэтому он остался. Когда Пинарий показал мне приказ Антония, я понял, почему он никуда не пошел. Антоний хочет громкого сражения, он еще не отказался от своего замысла. Я послал за транспортами, Цезарь, и, когда они придут, я погружу легионы и поплыву в Александрию в сопровождении флота Пинария. Но только после наступления весны и не прежде, чем я получу от тебя ответ, когда отплывать. Я забыл сказать тебе что Антоний сам намерен встретить Пинария и его силы в Паретонии.

— Типичный поэт, — сказал Агриппа, усмехаясь. — Никакой логики.

— Как Аттика? — спросил Октавиан, меняя тему.

— Очень плохо с тех пор, как ее отец покончил с собой. Смешно это. Она ведет себя скорее как его вдова, чем как дочь. Не ест, слишком много пьет, не обращает внимания на маленькую Випсанию, словно она не любит ребенка. Я приказал следить за ней, потому что не хочу, чтобы она перерезала себе вены. Ее деньги перейдут ко мне. Я пытался убедить ее оставить их Випсании — будет нетрудно обеспечить освобождение от налогов согласно lex Voconia de mulierum hereditatibus, — но она отказалась. Впрочем, если с ней что-нибудь случится, я выделю Випсании ее состояние.