Колин Маккалоу – Антоний и Клеопатра (страница 109)

Но нельзя было отрицать и того, что Октавиан медленно завоевывал доминирующее положение в сенате и среди плутократов и всадников-предпринимателей. Благоприятные возможности для них на Востоке Антония сокращались, а те люди и фермы, что процветали два года назад, теперь терпели убытки. Полемон, Архелай Сисен, Аминта и более мелкие цари-клиенты, назначенные Антонием, стали достаточно уверенными в себе и начали издавать законы, препятствующие процветанию римской коммерции. Подстрекаемые, как всем было известно, Клеопатрой, этим пауком в центре паутины.

— Что мы будем делать? — спросил Сосий Агенобарба, когда разъяренный Атратин ушел.

— Я думал об этом, Гай, с тех пор, как получил от Антония то письмо, и я считаю, что нам остается только одно.

— Говори! — нетерпеливо крикнул Сосий.

— Мы должны усилить правление Антония на Востоке, сделав его по возможности римским. Это один зубец двухзубцовой вилки, — сказал Агенобарб. — Второй зубец — сделать так, чтобы Октавиана посчитали незаконным.

— Незаконным?! Как ты это сделаешь?

— Переведя правительство из Рима в Эфес. Мы с тобой — консулы этого года. Большинство преторов тоже за Антония. Я сомневаюсь, что мы сможем оторвать кого-нибудь из плебейских трибунов от их скамьи, но если половина сената поедет с нами, мы будем бесспорным правительством в изгнании. Да, Сосий, мы уедем из Рима в Эфес! Таким образом мы сделаем Эфес центром правления и прибавим к окружению Антония еще, скажем, пятьсот верных римлян. Более чем достаточно, чтобы заставить Клеопатру возвратиться в Египет, где ей и положено быть.

— То же самое сделал Помпей Магн, после того как Цезарь — бог Юлий! — перешел Рубикон и вступил в Италию. Он взял консулов, преторов и четыреста сенаторов в Грецию. — Сосий нахмурился. — Но в те дни сенат был меньше, и в нем не было так много «новых людей». В сегодняшнем сенате тысяча человек, и две трети в нем — «новые люди». Большинство из них верны Октавиану. Если мы должны выглядеть как правительство в изгнании, нам нужно убедить хотя бы пятьсот сенаторов поехать с нами, а я не думаю, что нам удастся это сделать.

— На самом деле и я не думаю. Я рассчитываю на четыреста человек, до конца преданных Антонию. Не большинство, но достаточно, чтобы убедить народ, что Октавиан действует незаконно, если он попытается сформировать правительство с целью заменить нас, — сказал Агенобарб.

— Этим, Гней, ты начнешь гражданскую войну.

— Я знаю. Но гражданская война все равно неизбежна. По какой другой причине Антоний двинул всю свою армию и флот в Эфес? Ты думаешь, Октавиан этого не понял? Я ненавижу его, но я хорошо знаю его ум. Извращенная копия ума Цезаря живет в голове Октавиана, поверь мне.

— Откуда ты знаешь, что он в его голове?

— Что? — не понял Агенобарб.

— Ум.

— Все, кто когда-нибудь побывал на поле сражения, Сосий, знают об этом. Спроси любого армейского хирурга. Ум в голове, в мозгу. — Агенобарб раздраженно взмахнул руками. — Сосий, мы не обсуждаем анатомию и расположение разумного начала! Мы говорим о том, как лучше помочь Антонию выбраться из этой египетской трясины и вернуться в Рим!

— Да-да, конечно. Извини. Тогда нам надо действовать скорее. Если не поторопимся, Октавиан не даст нам уехать из Италии.

Но Октавиан им не помешал. Его агенты сообщили о внезапной судорожной деятельности отдельных сенаторов: они забирали вклады из банков, припрятывали имущество, спасая его от ареста, собирали в дорогу жен, детей, педагогов, воспитателей, нянь, лакеев, служанок, не забыли и парикмахеров, косметологов, белошвеек, прислугу, охранников и поваров. Но он ничего не предпринял, даже не сказал ни слова в палате или на ростре Римского Форума. Он выехал из Рима ранней весной, но теперь вернулся, чтобы быть начеку.

Итак, Агенобарб, Сосий, десять преторов и триста сенаторов торопливо передвигались по Аппиевой дороге в Тарент, кто верхом, кто в двуколках. Домашние ехали в паланкинах среди сотен повозок со слугами, с мебелью, тканями, зерном, всякими мелочами и продуктами. В конце концов все отплыли из Тарента — ближайшего порта, откуда корабли направлялись в Афины вокруг мыса Тенар или в Патры в Коринфском заливе.

Только триста сенаторов! Агенобарб был разочарован, что не сумел убедить и четверти преданных Антонию людей, не говоря уже о нейтралах. Но он был уверен, что это количество достаточно внушительное, чтобы не дать Октавиану возможности без больших усилий сформировать работоспособное правительство. Агенобарб считал себя исключительной личностью. Он был человеком с Палатина и считал, что власть в Риме должна находиться в руках элиты.

Антоний обрадовался им и быстро сформировал антисенат в административном здании Эфеса. Возмущенных богачей со статусом только союзника выселили из их особняков. К счастью, Эфес был большим городом и обеспечил Антонию достаточно зданий для размещения огромного притока важных людей и их семей. Местные плутократы переселились в Смирну, Милет, Приену. В результате торговые суда исчезли из гавани, и это хорошо, больше военных галер сможет встать там на якорь. Что произойдет с городом, когда римляне уйдут, не беспокоило ни Антония, ни его коллег. А жаль. Эфесу понадобились годы, чтобы вернуться к процветанию.

Клеопатре совсем не нравилась инициатива Агенобарба и это правительство в изгнании, которое решительно запретило ей присутствовать на заседаниях антисената. Разозлившись, она неосторожно заявила Агенобарбу:

— Ты пожалеешь об этом, когда я буду вершить суд на Капитолии!

— Меня ты не будешь судить, госпожа! — огрызнулся он. — Когда ты сядешь вершить суд на Капитолии, я уже буду мертв — и все истинные римляне со мной! Я предупреждаю тебя, Клеопатра: лучше выбрось эти идеи из головы, потому что этого никогда не будет!

— Не смей обращаться ко мне по имени! — ледяным тоном произнесла она. — Ты должен обращаться ко мне «царица», и с поклоном!

— Не дождешься, Клеопатра!

Она направилась прямиком к Антонию, который возвратился из Афин какой-то тусклый, унылый. Клеопатра решила, что это результат его кутежа на Самосе, о чем ей сообщил Луцилий.

— Я хочу присутствовать в сенате, и я хочу, чтобы этот мужлан Агенобарб был наказан! — кричала она с искаженным лицом, сжав кулаки.

— Дорогая моя, ты не можешь присутствовать в сенате. Он посвящен Квирину — богу римлян-мужчин. И я не имею права наказывать таких влиятельных людей, как Гней Домиций Агенобарб. Римом не правит царь. У нас демократия. Агенобарб равен мне, как и все римляне, какими бы бедными и непримечательными они ни были. Перед законом римляне равны. Primus inter pares, Клеопатра, я только могу быть первым среди равных.

— Тогда это надо изменить.

— Этого нельзя изменить. Никогда. Ты и впрямь сказала ему, что будешь править суд на Капитолии? — хмуро спросил Антоний.

— Да. Когда ты побьешь Октавиана и Рим будет наш, я буду сидеть там как заместитель Цезариона, пока он не повзрослеет.

— Даже Цезарион не сможет этого сделать. Он не римлянин. Это одна причина. А другая — ни один живой человек, мужчина он или женщина, не живет на Капитолии. Там обитают наши римские боги.

Клеопатра топнула ногой.

— Я не понимаю тебя! Ты объявляешь моего сына царем царей, но стоит тебе поговорить с кучкой римлян — и ты опять римлянин! Определись наконец! Или я буду продолжать платить за право моего сына владеть миром, или я укладываю вещи и возвращаюсь в Александрию? Ты дурак, Антоний! Большой, ленивый, нерешительный идиот!

В ответ Антоний отвернулся. Время докажет ей, что, даже когда он победит Октавиана, Рим останется таким, каким был всегда, — республикой без царя. А тем временем она будет платить по счету в полной мере. Это, конечно, не делало ее хозяйкой римской армии, но делало хозяйкой этой кампании. О, он мог бы заставить ее вернуться в Египет. Этого требовали все легаты, и с каждым днем все настойчивее. Но если он пошлет ее домой, она возьмет с собой все деньги — двадцать тысяч талантов золотом. Некоторые, например Атратин, открыто говорили ему, что он должен просто убить эту гадину, забрать ее деньги и аннексировать Египет в состав империи. Зная, что сам он не может сделать ни того ни другого, он молча слушал диатрибы Клеопатры, а своим легатам напоминал, кто им платит. Но некоторые, например тот же Атратин, предпочли правление Октавиана правлению Клеопатры.

— Как я могу отослать ее домой? — спросил он Канидия, одного из двух ее сторонников.

— Ты не можешь, Антоний, я знаю это.

— Тогда почему так много людей требуют этого?

— Потому что они не привыкли к женщинам-командирам, и они не могут понять своими глупыми головами, что это она платит музыкантам за нужную мелодию.

— Поймут ли они когда-нибудь?

Канидий засмеялся в ответ на этот смешной вопрос.

— Нет, никогда. Они поняли бы, если бы были умудренными в житейских делах и умели спокойно относиться к определенным вещам, но этими качествами они не обладают.

Другим сторонником Клеопатры был Луций Мунаций Планк, которого она купила за крупную сумму. Это вложение денег дало ей еще Марка Тития, его племянника, хотя Титию, более недовольному чем Планк, было труднее скрывать неприязнь и презрение к новому хозяину своего дяди. Чего Клеопатра не понимала в Планке, так это его безошибочной способности выбирать сторону победителя в любом столкновении между потенциальными первыми людьми Рима. Как дед сегодняшнего Луция Марция Филиппа, он был прирожденным ренегатом и не видел никакого позора в том, что он переходит из лагеря в лагерь всякий раз, когда инстинкт заставляет его сделать это.