Колин Маккалоу – Антоний и Клеопатра (страница 104)

— Он действительно сын моего божественного отца, Галл?

— Несомненно, — твердо сказал Галл. — Абсолютная копия бога Юлия во всем. Я не так стар, чтобы помнить бога Юлия юношей, но Цезарион выглядит так, как выглядел бы бог Юлий в его возрасте.

— Сколько ему?

— Тринадцать. В июне будет четырнадцать.

Октавиан расслабился.

— Еще ребенок.

— О нет, все, что угодно, только не ребенок! Он уже почти мужчина, Цезарь. У него низкий голос и вид взрослого человека с глубоким, рано развившимся интеллектом. И он не во всем согласен с матерью, как говорит Деллий.

— А-а!

Октавиан поднялся и крепко пожал руку Галлу.

— Не могу выразить словами, как я благодарен тебе за твое усердие. Поэтому моя благодарность будет более осязаемой. Сходи в банк Оппия в следующий рыночный интервал, там ты найдешь хороший подарок. Более того, поскольку я теперь опекун состояния моего пасынка, я могу предложить тебе дом Нерона на десять лет за минимальную арендную плату.

— И службу в Иллирии? — тут же спросил воин-поэт.

— Определенно. Не очень много в смысле трофеев, но подраться придется прилично.

Дверь закрылась за Гаем Корнелием Галлом, и он помчался к дому Вергилия, не чуя под собой ног. А Октавиан остановился посреди кабинета, сортируя в уме полученную информацию, чтобы правильно оценить ее. Услышанное ошеломило его. Непонятно, как Антоний мог совершить такую глупость! Октавиан подозревал, что никогда не узнает причину. Клятва? Это бессмысленно! Поскольку Октавиан никогда не верил в свою собственную пропаганду, он не знал, что ему делать. Впрочем… Возможно, эта гарпия опоила Антония, хотя до сего момента Октавиан скептически относился ко всяким снадобьям, способным перечеркнуть основные принципы существования. А что важнее для римлянина, чем Рим? Антоний бросил к ногам Клеопатры добычу Рима, даже не подумав, сможет ли он убедить ее заплатить его армии полагающиеся ей проценты от трофеев. Неужели ему придется просить на коленях, прежде чем она согласится заплатить хотя бы простым солдатам? «Ох, Антоний, Антоний! Как ты мог? Что скажет моя сестра? Такое оскорбление!»

Но было кое-что намного важнее, чем все остальное, вместе взятое: Птолемей Цезарь. Цезарион. Конечно, это хорошо, что она так любит своего старшего сына. Но для Октавиана стало настоящим ударом то, что мальчик — копия своего отца, даже в его раннем развитии и интеллекте. Через два месяца ему будет четырнадцать. Всего пять лет до смелости Цезаря, его проницательности. Никто не знал лучше Октавиана, на что способна кровь Юлиев. Он сам в восемнадцать лет вступил в борьбу за власть. И добился успеха! У этого мальчика так много достоинств — он уже привык к власти и обладает сильной волей, достаточной, чтобы перечить своей матери. Несомненно, он говорит на латыни так же бегло, как и его мать, поэтому способен заставить Рим думать о нем как о настоящем римлянине.

К тому времени как Октавиан открыл дверь кабинета и пошел искать Ливию Друзиллу, приоритеты были расставлены.

Умница, она сразу поняла суть дела.

— Что бы ты ни делал, Цезарь, ты не можешь позволить Италии или Риму увидеть этого мальчика! — сжав руки, воскликнула она. — Он все разрушит.

— Я согласен, но как я помешаю этому?

— Любым доступным тебе способом. Прежде всего, держать Антония на Востоке до тех пор, пока твое первенство не станет неоспоримым. Потому что если он приедет, он привезет с собой Цезариона. Это логичное решение для него. Если мать так предана сыну, она не будет возражать и останется в Египте. Это ее сын — царь царей. О, все сенаторы Антония и всадники будут из кожи вон лезть, когда увидят кровного сына бога Юлия! То обстоятельство, что он помесь и даже не гражданин Рима, не остановит их, ты это знаешь, и я это знаю. Поэтому ты должен любой ценой удержать Антония на Востоке!

— Александрийский триумф и «дарения» — это только начало. Мне повезло, что у меня есть безупречный свидетель — Корнелий Галл.

Ливия Друзилла забеспокоилась:

— Но будет ли он верен тебе? Он ведь покинул тебя ради Антония два года назад.

— Это из-за амбиций и нужды. Он вернулся разъяренный и я хорошо ему заплатил. Галл может присматривать за домом Нерона — это еще одно преимущество. Я думаю, он понимает, где хлеб лучше.

— Ты, конечно, созовешь сенат.

— Конечно.

— И заставишь Мецената и твоих агентов рассказать всей Италии, что сделал Антоний.

— Само собой. Моя мельница слухов сотрет в пыль царицу Клеопатру.

— А что с мальчиком? Есть какой-нибудь способ дискредитировать его?

— Оппий ездит в Александрию. Никто не знает, что Клеопатра отказывается встречаться с ним. Я попрошу Оппия написать памфлет о Цезарионе, в котором будет сказано, что мальчик не похож на моего божественного отца.

— И что на самом деле он рожден от египетского раба.

Октавиан засмеялся.

— Может быть, мне надо поручить тебе написать этот памфлет.

— Я написала бы, если бы хоть раз побывала в Александрии. — Ливия Друзилла схватила его за руку. — О, Цезарь, мы никогда не были в такой опасности!

— Не беспокойся о своей красивой головке, дорогая! Это я — сын бога Юлия. И другого не будет.

Новость о триумфе и «дарениях» потрясла Рим. Мало кто сразу поверил в это. Но постепенно и другие люди, кроме Корнелия Галла, возвратились лично или написали письма, которые долго шли по зимнему морю. Триста сенаторов Антония оставили свои ряды и заняли нейтральную позицию в бурных дебатах, происходивших в палате. Всадники-предприниматели также сотнями покидали ряды сторонников Антония. Но этого было недостаточно.

Если бы Октавиан сделал Антония мишенью своей кампании, он мог бы одержать внушительную победу, но он был слишком дальновидным. Это на Клеопатру были нацелены его стрелы, ибо он ясно видел свой путь. Если будет война, кажущаяся неизбежной, это будет война не с Марком Антонием. Это будет война с иноземным врагом — Египтом. Октавиану часто хотелось иметь кого-то вроде Клеопатры, чтобы раздавить Антония, не показывая при этом, что его истинная цель — Антоний. Теперь, присвоив трофеи Рима и заставив Антония короновать ее и ее сыновей правителями мира, Клеопатра стала врагом Рима.

— Но этого недостаточно, — мрачно сказал он Агриппе.

— Я думаю, это только первые струйки мелких камешков, которые в конце концов превратятся в лавину, и эта лавина снесет весь Восток, — успокоил его Агриппа. — Будь терпелив, Цезарь! И ты добьешься своего!

Гней Домиций Агенобарб и Гай Сосий прибыли в Рим в июне. Оба должны были стать консулами в следующем году, оба были сторонниками Антония, и это был его ход. Хотя все знали, что выборы будут подделаны, оба произвели сенсацию, появившись на улицах в белоснежных тогах с целью набрать побольше голосов.

Первым заданием Агенобарба было прочитать письмо Марка Антония сенату при открытых дверях. Было очень важно, чтобы как можно больше завсегдатаев Форума услышали слова Антония.

Письмо оказалось очень длинным, и это заставило Октавиана (и других, даже тех, кто не всегда симпатизировал ему) подумать, что автор нуждался в помощи для составления столь длинного послания. Естественно, надо было прочитать его полностью, а это значило, что многие будут дремать. Поскольку Агенобарб уже отдал свою долю дремоты в прошлом, он хорошо знал эту тенденцию и знал, как решить проблему.

Сам он несколько раз прочитал письмо и отметил места, Которые сенаторы должны внимательно выслушать. Поэтому, пока содержание не имело большого значения или изобиловало повторами (большой недостаток этого письма), он читал монотонно, и люди дремали. А когда начиналось что-то важное, раздавался рев, заставлявший палату вздрагивать и внимательно слушать, что там читает Агенобарб своим знаменитым громовым голосом. Затем он снова читал на одной ноте, тихо, и все могли еще подремать. Оба лагеря — и Октавиана, и Антония — были так благодарны за эту тактику, что Агенобарб завоевал много друзей.

Октавиан сидел в своем курульном кресле перед возвышением для курульных магистратов и очень старался не заснуть, хотя когда вся палата дремала, он чувствовал, что тоже может подремать. В здании обычно царила духота, если не дул сильный ветер через верхние отверстия в стенах. Но сегодня, в начале лета, ветра не было. Однако Октавиану легче было оставаться бодрствующим. Ему было о чем подумать, и ему не мешал этот фон тихого храпа. Для него начало письма представляло особый интерес.

— «Восток, — писал Антоний (или Клеопатра?), — совершенно чужд римскому mos maiorum, поэтому римляне не могут его понять. Наша цивилизация — самая передовая в мире. Мы свободно выбираем магистратов, которые управляют нами. И чтобы гарантировать, что ни один магистрат не станет считать себя незаменимым, его срок службы ограничен одним годом. Только в периоды серьезной внутренней опасности мы прибегаем к более длительному, диктаторскому правлению, как в данный момент, когда у нас три… простите, почтенные отцы, два триумвира наблюдают за деятельностью консулов, преторов, эдилов и квесторов, если не плебейских трибунов. Мы живем, руководствуясь законом, строгим и справедливым…»

На всех рядах послышалось хихиканье. Агенобарб подождал, пока шум не утих, и возобновил чтение, словно его не прерывали:

— «…и просвещенным в части наказаний. Мы не сажаем в тюрьму за любое преступление. За мелкие нарушения — штраф. За серьезные преступления, включая измену, — конфискация имущества и изгнание на определенное расстояние от Рима».