Колин Харрисон – Найти в Нью-Йорке (страница 26)

— Остановите здесь, — сказал он шоферу.

Чудесные апартаменты! Громадные! На такой высоте! Некоторые из присутствующих — настоящие миллиардеры, хотя для Энн это, конечно, ничего не значило. Она болтала, слонялась среди гостей, позволяя Тому заниматься своим делом: толковать в углу с крупными воротилами, у каждого в руке — по бокалу. Она кое с кем обменялась рукопожатием и постаралась побыстрее пробраться к огромному дивану, на который радостно уселась, наполовину скрытая гигантским букетом лилий, взяла предложенный бокал белого вина. Все слуги были крошечными гватемальцами. Она слишком устала, Тому от нее мало проку. Так что она наблюдала. Когда-то ее познакомили с Конни, моложавой супругой кого-то из важных шишек, и теперь Энн изучала ее. Та вовсю работала своей дорогостоящей грудью. Выглядит натурально, но какой гротеск! Просто нереально, однако восхитительно! Трудно сказать, кто больше в ответе за эту область прикладной эстетики — мужчины или сами женщины. Но, как ни странно, поддельные сиськи действовали. Мужчины, которые вращались среди самых изысканных и блестящих дам, практичные и зоркие, адвокаты, банкиры, художники, мужчины, похоронившие родителей, друзей, жен, даже детей, а следовательно, знавшие, в чем главная трагедия плоти, — часто оказывались совершенно беззащитными перед этими ненатуральными, но бесспорно, великолепно выполненными подделками. Многомудрые, чуткие мужчины! Врачи! Да, и врачи, которым известно о мгновенно распространяющихся инфекциях, спайке мышечных тканей, реакции иммунной системы, повреждениях нервов, шрамах, о том, что имплантанты иногда лопаются, нанося страшный ущерб, и прочее, и прочее. Даже врачи. Нужный отклик встроен в организм, как деталь в прибор, и волны тестостерона сами вбрасываются в эндокринную систему. Они ничего не могли с собой поделать. Беспомощные. Беспомощные мужчины. Утратившие способность к сопротивлению. Они вожделели, и их явная похоть давала женщине власть, пусть и ненадолго.

Конни выследила Энн с другого конца комнаты и подошла к ней, улыбаясь с профессиональным гостеприимством:

— Прошу прощения, вы ведь… кажется, вы…

— Извините… я устала. Был длинный день.

Такое признание лежало уже почти за гранью манхэттенского светского протокола. Нельзя признаваться в слабости или неполноценности.

— Вы… простите?.. — переспросила Конни, вполглаза оглядывая комнату.

— Я врач, и у меня сегодня было много больных, только и всего.

После этих слов тело Конни расслабилось, и она подошла поближе, словно хотела по-новому взглянуть на Энн — с восхищением и некоторым страхом, ибо всем известно, что доктора знают то, что неведомо остальной части человечества.

— А можно узнать вашу специализацию?

— Я терапевт. Внутренние болезни.

Конни села рядом, доверительно придвинулась к ней.

— Я все время убеждаю мужа, что ему надо показаться врачу.

Энн кивнула. Многие жены так говорят. Конни наклонилась ближе, зашептала:

— Разрешите, я вам расскажу? Ночью он очень часто писает. Встает по шесть или семь раз.

— Это слишком много.

Конни наклонилась еще ближе.

— И у него боли.

— Когда он писает?

Конни поморщилась, словно изображая эту боль.

— Думаю, нет.

— Затрудненное мочеиспускание? — спросила Энн.

— Может быть. Он такой скрытный. Я знаю, что у него боли вот здесь, внизу, пониже.

Вряд ли это доброкачественная гиперплазия простаты, скорее раковая опухоль, подумала Энн. Тест на ПСА.[14] Выявить новообразования. Исключить ложноположительные результаты. Возможно, сделать биопсию.

— Боли постоянные?

Вопрос вызвал тревогу на прекрасном лице Конни.

— Возможно… но я думаю — да, постоянные! — прошептала она.

— Между анусом и мошонкой. Болит, когда дотрагиваешься?

— Знаете… — Она сделала глубокий вдох, удивившись внезапной врачебной откровенности вопроса. Потом быстро удостоверилась, что их никто не подслушивает из-за лилий. — Знаете, да. И это меня очень беспокоит!

Энн казалось, что она уже видела лицо Конни — может быть, в рекламе.

— Он должен как можно скорее показаться урологу, лучше завтра же, и сделать компьютерную томографию.

— Как раз этого он и не хочет…

— Ему придется себя заставить.

Конни яростно закивала, глаза у неё были мокрые; похоже, она совсем забыла о вечеринке.

— Откровенно говоря, в этом ведь нет ничего особенного, — сказала Энн. — Вы женщина, вы знаете, как в наши тайны проникают гинекологи.

— Я ему говорила.

— Он никогда не проходил обследование?

— Ни разу.

Энн кивнула:

— Боится?

— Да.

— Вам действительно надо с ним побеседовать.

— Да. У него все такое чувствительное в этом месте, внизу.

— Ему надо завтра же пройти обследование.

Голос Конни стал плачущим:

— Доктор, а вы… вы проводите такое обследование?

— Почти каждый день.

— И мужчины… они не обращают внимания на то, что вы…

— На то, что я женщина? Нет. Принимают как должное.

Конни посмотрела на нее, и в ее больших прекрасных глазах, казалось, затрепетал вопрос.

— А вы, вы бы… вы бы могли это для него сделать?

— Конечно. Он может позвонить мне…

— Нет-нет, завтра он на четыре дня улетает в Германию, за ним приходит машина в шесть утра… нет-нет, я имела в виду — если бы вы… не могли бы вы… здесь, сейчас?

Здесь. Сейчас. Хочешь не хочешь, а ее обязанность, ее всегдашний долг — помогать. Конни провела ее по коридору в роскошную спальню с Пикассо на каждой стене; внизу, с двух сторон, раскинулся Манхэттен, его было отлично видно из окон. «Большие деньги, — мысленно прошептала Энн. — То, чего хочет Том».

— Вам что-нибудь нужно?

— Да, — ответила Энн.

Конни кивнула. Взяла телефон, нажала одну кнопку. Одного из слуг отправили в круглосуточную аптеку за резиновыми перчатками и лубрикантом «Кей-Уай».[15]

— Сейчас я его приведу, — сказала Конни. — Пожалуйста, подождите…

Но вот прошло уже больше чем несколько минут. Интересно, Том недоумевает, куда она подевалась? Не обязательно. Скорее всего, он с головой нырнул в беседу, которая шла на другом конце комнаты, такое с ним бывает. Она уселась на обитую материей скамью, взяв в руки свою сумочку, где лежала маленькая аптечка.

— …сделать это, Билл, я категорически настаиваю.

В дверях появилась Конни.

— Он считает, что делает мне одолжение.

В комнату вошел хмурый Марц:

— Так и есть.

— Я ему сказала, что это займет всего одну минуту.