Колин Харрисон – Электрические тела (страница 68)

– Удалить его?

– Уволь. Чтобы его тут не было.

– Никто ничего не имеет против...

– Я против. Вчера за ланчем Вальдхаузен рассказывал мне, насколько в Германии в последнее время обострился расовый вопрос. Он высказал опасение, что мы становимся похожими на его страну. А потом мы сидели у меня в кабинете – и туда вошел Робинсон. Он слушал через наушник бейсбольный матч и спросил меня, не нужно ли мне почистить ботинки. Миссис Комбер его прозевала – вышла в дамскую комнату.

– И что сказал Вальдхаузен?

Было видно, что Моррисон раздражен.

– Он ничего не сказал. Молчание – это очень красноречивое высказывание. Просто убери его отсюда, навсегда. Его пребывание здесь – это расизм, это дьявольски неловко – как будто у нас тут плантация.

– Ему нужна работа...

– Не пытайся на меня давить, Джек. Это мелочь. Робинсон – просто старик. Тебе со временем придется увольнять множество людей. Поверь, я это делал. А это – просто вшивый чернокожий старик, который чистит ботинки.

Но меня брали на работу не для этого – и я ему так и сказал. У нас два этажа занимал отдел кадров, где сотрудники отсиживали себе задницы, заполняя бланки, и больше ничего не делали. Там были милые женщины с чистыми ногтями, которые специализировались на увольнении служащих. И это я тоже сказал Моррисону.

– Да, и потому что он проработал здесь тридцать лет и все его любят, ему захотят устроить прощальную вечеринку и оттянут все на месяц, – сказал он. – Я не хочу, чтобы рассылались служебные записки – я просто хочу, чтобы он сегодня же ушел, чтобы я не волновался, когда в ближайшие дни здесь появятся Вальдхаузен и другие сотрудники «Ф.-С.».

– Разрешите мне как-то это уладить, – предложил я. – Пусть он ненадолго уйдет в отпуск.

– Нет. Просто убери его.

– А как насчет пенсии или еще чего-то в этом роде?

Моррисон повернулся к окну и устремил взгляд на окутанные дымкой жилые дома к северу от Центрального парка.

– Если он будет просить денег, дай ему примерно... Не знаю, что-то порядка...

Зазвенел телефон. Моррисон поднял трубку, и я смотрел, как он разговаривает, не думая, слушает, не прислушиваясь. Он был погружен в свои мысли – и демонстрировал, что погружен в свои мысли. Я обратил внимание на то, что в последние несколько дней он ел ланч у себя в кабинете, готовясь отправиться в «Плазу» на переговоры, – пил апельсиновый сок, наливал сливки из серебряного кувшинчика. Он стал пить больше кофе. Новая манера поведения была не только внешней, но и внутренней. Он говорил себе, что вскоре наступит его звездный час, что он прожил пятьдесят три года и вынес бесчисленные обиды, отсрочки и идиотские коктейли, пробивался сквозь завалы бумаг для того, чтобы оказаться на пороге величия. Он немного похудел – фунтов на десять, – что для высших администраторов, как и для политиков, является признаком амбициозных карьерных планов. Моррисон считал, что судьба к нему благосклонна, что боги помогают только тем, кто сам себе помогает, – и он не собирался упустить своего шанса. Он не собирался спустя двадцать лет стоять в своем розарии в широкополой панаме от солнца, ушедшим на покой и забытым, внезапно поняв, в чем заключалась его ошибка. Ему казалось, что он будет играть в шахматы со всеми – с Президентом, советом директоров, представителями «Ф.-С.», со всеми своими подчиненными, – словно гроссмейстер, проводящий сеанс одновременной игры, когда он несколько секунд смотрит на каждую доску, строя защиту, подготавливая атаку или даже делая неожиданный и блестящий решающий ход, а затем переходит к следующей доске. В такой ситуации величие заключается не в одной игре, а в способности вести десять или больше игр одновременно – и выигрывать. Чтобы такое хорошо удавалось, надо ни с кем не советоваться. Есть только он один, а все остальные – противники, включая собственных консультантов, потому что при всех их благих намерениях они способны ошибаться. Даже я, его доверенный помощник, был его противником, или, в лучшем случае, фигурой на доске, которой в нужный момент можно было бы выгодно пожертвовать. Он взвесил мои слова – и практически на них не отреагировал. Его лицо было откровенно холодным, а недавний его смех в коридоре звучал намеренно лживо, был окрашен какой-то добавочной иронией, словно он смеялся над теми, кто упорно пытается заставить его смеяться.

– Подождите секунду, – сказал Моррисон в трубку и повернулся ко мне. – Убрать сегодня же.

Он вернулся к своему разговору. Мне придется избавиться от Робинсона – и я ненавидел Моррисона за это. Но его это не волновало. Он вступил в период безжалостности.

Где-то в штате Нью-Йорк мой отец долбил землю мотыгой, думая о стройных саженцах помидоров, которые он высадит на грядки, как только ночи станут теплыми. Возможно, он думал и о своем сыне в Манхэттене, еще не зная о том, что он собирается выгнать с работы старого негра. Я велел Хелен позвонить в службу уборки здания, чтобы найти Робинсона, – и он вошел в мой кабинет примерно через тридцать минут, везя свою жалкую тележку.

– Послушайте, мистер Робинсон, мне надо кое-что обсудить.

– Это что же? Бейсбол? Или футбол? – спросил он с улыбкой.

– Нет. Дело не в том. – Я решил, что лучше сразу взяться за самое неприятное. – Послушайте, вам придется от нас уйти.

– Что? Я в порядке. – Он стукнул в грудь кулаком. – Не тревожьтесь за Фредди Робинсона. Он в отличной форме.

– Нет, дело не в этом, – сказал я. – Вам больше нельзя здесь работать, Фредди. Вы заходите куда не надо и когда не надо.

Он застыл на месте:

– Что случилось?

– Вы зашли в один кабинет в неподходящий момент, Фредди. Вот и все.

– Вы знаете, что я честный.

– Никто этого не отрицает, Фредди.

– Тогда что про меня говорят? Когда я в прошлый раз с вами разговаривал, вы спросили, что говорят про вас, а вот теперь я спрашиваю, что говорят про меня. Всем нравится Фредди Робинсон. Все мне улыбаются, и я улыбаюсь в ответ. Я люблю людей, мистер Уитмен. Я работаю в здании с тех пор, как его построили, и теперь вы хотите мне сказать, что мне больше нельзя здесь работать?

Ноготь диктатора корпорации, отрезанный с ленивым равнодушием, падает на пол, убивая человека. Судьба Робинсона была капризом Моррисона, и только.

– Дайте Хелен ваш адрес, и мы вышлем вам чек, окажем вам помощь.

– Не нужен мне никакой чек. Мне нужно каждый день видеть людей! – сказал Робинсон с волнением. – С некоторыми людьми из этого здания я знаком очень давно. Эти люди – моя семья, мистер Уитмен. Это решили наверху, так? У меня нет внуков, мистер Уитмен, моего сына убили двадцать лет назад. Я старик. Мне шестьдесят восемь лет. Мне надо чем-то заниматься. Я не могу чистить ботинки у Пенсильвания-стейшн. Там сидят бразильские парнишки, мне туда не пробиться. И у Морского порта не могу. И у Гранд-Сентрал. Погода старика убьет, что лето, что зима. Я так не смогу.

Я смотрел на него, восхищаясь его мужеством и красноречием, и раздумывал, не вернуться ли к Моррисону. Но это только рассердит его и ничего не изменит. Это покажет, что я оспариваю его распоряжения. Когда-то он был хорошим руководителем, не реакционером, советовался со всеми. Но миротворцы королями не становятся. Робинсон стоял передо мной со своей жалкой обшарпанной тележкой. Он не заслуживал того, чтобы его выгоняли с работы таким образом, – и я знал, что Лиз, например, была бы потрясена тем, что я подчиняюсь абсурдному распоряжению Моррисона. Но жизнь и бизнес – это последовательность сделок. Моррисон обменивал заработок Робинсона на собственное спокойствие. Я обменивал часть своей совести на одобрение Моррисона, а Моррисон уже через полчаса выйдет из своего кабинета, рассчитывая на то, что Робинсона убрали. Все было настолько просто и настолько мерзко.

– Мне очень жаль, – сказал я. – Решение принято. Вот и все.

Я думал, что после этого он уйдет. Но Робинсон горестно нахмурился.

– Думаете, я не знаю, что тут творится? – воинственно спросил он.

– О чем вы?

– Я повсюду бываю. Я вижу, что делается.

– И что же?

– Нечего нахальничать. Если уж вы меня отсюда прогоняете, то я скажу все, что хочу. Вы лучше меня знаете, что тут творится. Вы заодно с ними. – У него был искренне возмущенный вид. – Я думал, вы человек хороший. Я думал, вы собираетесь помочь моему Президенту.

Это меня поразило.

– Что?

– Я сказал Президенту, что вы хороший молодой человек. Я рассказал ему, как у вас убили жену несколько лет назад.

– Он спрашивал?

– Еще бы он не спрашивал! Он много про вас расспрашивал. А откуда, по-вашему, ему знать, что тут творится?

Я судорожно вздохнул. Шла какая-то более сложная игра. Я практически ни хрена не понимал в том, что происходило.

– И теперь вы все равно меня отсюда выгоните?

– Да, – сказал я ему.

Робинсон всмотрелся в мое лицо, выискивая хоть искру надежды:

– Вы насчет этого уверены?

– Уверен.

Он повернулся, взялся за ручку тележки и стал толкать ее перед собой. Пузырьки с обувным кремом тихо позвякивали. Его молчание подтверждало, какой я подонок.

Джэнклоу, вице-президент кабельной компании «Большое Яблоко», позвонил после полудня.

– Вы получили личное дело? – спросил он. – Выглядит нормально?

– Выглядит неплохо.

– Думал, оно попадет к вам быстрее.

– Ничего.

– И это все? – спросил Джэнклоу с надеждой. – То есть, если вам нужно еще что-то...