Колин Харрисон – Электрические тела (страница 28)

– Я этого не понимаю, – сказал Моррисон.

– Когда вы отправляете факс, факсимильные аппараты ведут долгие переговоры между собой: они спрашивают, относитесь ли вы к факсимильным аппаратам первой группы, второй группы или третьей группы – у них разные протоколы. А потом он может спросить: «Это аппарат фирмы «Шарп»? – «Нет, я «Рико» или «Тошиба». Знаете, у каждой марки свои правила. Это осложняет процесс расшифровки.

Ди Франческо глубоко вздохнул.

Шевески посмотрел на меня.

– Гений, – повторил он.

– Это безумие, – сказал я Моррисону.

– Значит, нам нужно что-то, что слушало бы факс, – продолжил Ди Франческо. – Я беру компьютерную факс-карту, которая, по сути, просто особый модем, и вместо того, чтобы ставить на компьютер программное обеспечение производителя, я могу войти и написать код, который переведет управление факс-модемом на плату. Тогда я могу приказать ему слушать, а не передавать. И на основе этого я переведу тональный набор обратно в цифровые обозначения темных и светлых участков на полоске документа. Затем эти полоски превратятся у меня на экране в документ. Эти полоски не будут точными. Информация по вводу, виду страницы и разделению на страницы будет неточной. Куда-нибудь может затесаться пара багов. Но текст у вас будет. Он может немного раздуться, точки разойдутся, и мне придется поработать с ним на экране, но текст вы получите.

– Ладно, – вмешался я. – Думаю, мы слышали достаточно, чтобы...

– Ну вот, – продолжил он. – Это все хорошо, но две вещи могут испортить все дело. Если два факсимильных аппарата говорят на нестандартном протоколе, мы пропали. Скорее всего, этого не будет, потому что аппарат предоставляет отель, и, скорее всего, мы получим две разные торговые марки, которым придется разговаривать на самом обычном языке факсов, который называется «универсальный третьей группы». Вторая проблема – это то, что, если они посылают туда и обратно не только текст, если это картинка, если она ориентирована на пиксели, тогда степень искажения...

– О нет, только текст, – тихо проговорил Моррисон, и его тон стал совершенно иным, это был тон человека, наблюдающего за красивым восходом солнца.

– Отлично.

– Мы сможем читать текст и переводить его с немецкого? – спросил он.

Моррисон посмотрел на меня: мы оба знали, кто именно будет делать переводы.

– А как насчет факсов, приходящих к ним из Германии?

Массивное лицо Ди Франческо застыло, казалось, мысли роем носились в его голове.

– Вам надо перехватить поступающий звонок прежде, чем он попадет на факс в номере и начнет выдавать информацию. Так что вы создаете добавочный номер. Когда звонок из Германии поступает в ТСЧП на этом этаже отеля, его обнаруживают и перекидывают на новый номер, где он превращается в номер быстрого набора, отправляемый наружу через автоматизированную систему трассировки к моему устройству, как мы это делали со звонками, делавшимися из отеля. Я пропускаю звонок через мою систему, а моя система звонит обратно и вызывает тот номер, на который с самого начала шел факс, но по местной линии. Поскольку это местный звонок, то программа ТСЧП на этот раз его пропускает, и он приходит как будто из Германии.

– Да! - воскликнул Моррисон. – Я начинаю понимать.

– Но я не сказал вам о том, что может пойти не так.

– Скажите, – попросил я огорченно.

– Обслуживающая компания может обнаружить изменение конфигурации и известить об этом отель. Кроме того, скорость передачи международных факсов составляет девять тысяч шестьсот бодов в секунду, и, хотя связь с Германией довольно хорошая, пересылка звонков в город по дополнительным линиям и прочее – все это ухудшает объем соединения. Вы ухудшаете качество связи, так что появляется новый риск: если девять тысяч шестьсот работает плохо, факсимильный аппарат автоматически перейдет на четыре тысячи восемьсот бодов, так что передача замедлится. Они могут не придать этому значения. Они могут решить, что просто факс медленно печатается из-за международной передачи или некачественных линий в Нью-Йорке или еще почему-то. Но есть и еще одна проблема. Вся эта пересылка сообщений в город и через мою систему и прочее может добавить примерно пятнадцать секунд на прохождение звонков. Может быть, этого не заметят, потому что звонки международные и люди ожидают, что они проходят медленно... Но это заметный факт, это слабое звено...

– Пятнадцать секунд? – спросил Моррисон.

– Примерно. Я хочу сказать, что все эти вещи создают ситуацию, в которой, если они что-нибудь заподозрят, можно будет найти всяческие улики.

– Мы не станем думать о таких вещах, – заявил Моррисон.

Теперь я понял, зачем меня вызвали на это совещание. Мне предстояло стать посредником между Моррисоном с его грязными уловками и Ди Франческо. Он повернулся ко мне.

– Я хочу, чтобы ты устроил Майка где-нибудь, чтобы он начал работать, – сказал он.

– Я работаю только в своем помещении, – поспешно заявил Майк.

– А как мы будем держать связь?

– Вот. – Шевески выскочил вперед и выдал нам пару визиток. – Связывайтесь со мной.

– Ладно, – продолжил Моррисон, – пусть Майк работает.

– Это слишком рискованно, – сказал я. – Это может рикошетом ударить по всем нам. Это чертовски глупо. Нам этого не нужно.

Моррисон задумался. Фотографии его дебильных сыновей смотрели на него из рамочек – два чистых улыбающихся лица. Если бы у него было два нормальных сына, был бы он сейчас именно таким? Я понял, что он уверен: нужный листок бумаги может сказать нам, какую именно информацию группа переговорщиков «Ф.-С.» передает своим боссам. А если Саманта что-нибудь вытянет из Вальдхаузена, то у нас появится возможность проверить правдивость того, что он будет ей говорить.

– Сколько вам нужно, чтобы все наладить? – спросил Моррисон.

– Несколько дней, – ответил Ди Франческо.

Моррисон многозначительно посмотрел на Шевески и кивнул:

– Мы с вами уже обсудили оплату, так что на этом пока все. Мы будем держать связь, и вы будете ежедневно докладывать Джеку, что у вас для нас есть.

У лифтов Ди Франческо спросил меня, где мужской туалет.

– Я вас провожу, – предложил я, оставив Шевески у столика дежурной. В туалете я спросил: – Послушайте, вы можете дать мне ваш собственный номер телефона?

Он записал его на визитке, которую мне дал Шевески.

– А какая у вас квалификация?

Он задумался, вяло разглаживая свою бороду.

– В прошлом месяце меня отпустили до апелляционных слушаний после осуждения в федеральном суде за взлом компьютерной сети. Преступление средней тяжести.

– А кто этот Шевески?

Он рывком ослабил галстук.

– А, просто тип, который находит мне работу.

Он рассмеялся, глядя в зеркало. Он довольно давно не чистил зубы. Когда мы вернулись, Шевески нервно ковырял панель из красного дерева вокруг дверей лифта. Я улыбнулся ему:

– Мы свяжемся с вами.

Я вернулся в кабинет Моррисона.

– Знаю, что ты собираешься сказать, Джек! – воскликнул он. – Но можешь не трудиться. Если сделка пройдет раньше, чем они заметят слежку, тогда это в худшем случае будет внутренним разбирательством. А если нет – это будет мелкий иск, который мы урегулируем, не доводя дела до судебных слушаний.

Я вынужден был ему возразить:

– Хотите знать мое мнение? Хотя, конечно, не хотите. Это полная хрень. Лучшие юристы и банкиры Нью-Йорка с ног сбиваются, стараясь отработать деньги, которые мы им платим, у нас целый этаж исследовательских отделов. Нам не нужна эта дерьмовая мишура.

– Может понадобиться. Это может нам помочь.

– И ради этого стоит рисковать? Если каким-то образом об этом узнают и обнародуют? Корпорация будет публично опозорена. Федеральное расследование, шумиха в прессе здесь и за границей. Писаки оппозиции будут читать морали до бесконечности. Другие компании, с которыми мы вели дела, начнут проверять, не нарушалась ли тайна их связи. Держатели акций пойдут в наступление. Комиссия по ценным бумагам моментально начнет расследование. Цены на акции рухнут. Все, кто будет уличен в краже факсов «Ф.-С.», больше работать не смогут.

Я не стал добавлять, что обычно всю вину сваливают на исполнителей вроде меня. Моррисон защищен. У него железный контракт. Его могут уволить, он может изнасиловать десятилетнего мальчика в прямом эфире – и все равно Корпорация должна будет платить ему по два миллиона долларов в год, пока ему не исполнится девяносто. А я – просто тип в деловом костюме.

– Это неправильно, – сказал я.

Указательным пальцем здоровой руки Моррисон чертил на крышке стола невидимые клеточки.

– Ты знаешь, что биржевые маклеры говорят, когда пытаются заставить старушек обменять их надежные сберегательные облигации на акции новых компаний? – спросил он.

– Нет.

– Не рисковать очень рискованно.

Я покачал головой:

– Я этого делать не стану. Я уже подготавливаю Президента. Вы хоть посмотрели на этого Ди Франческо? Этот тип – просто молокосос. Он обязательно что-нибудь запорет...

Из ящика стола Моррисон достал перочинный ножик с ручками, инкрустированными бирюзой, и начал лезвием ковырять ногти на оставшихся пальцах искалеченной руки. На другом краю земли были разбросаны кости вьетконговских мальчишек, которых он убил четверть века назад.

– Мне сказали, что он – лучший.

– Я этого делать не буду.

– Я хочу, чтобы ты это сделал. Я буду очень разочарован, если ты откажешься.