Колин Харрисон – Электрические тела (страница 15)

Уходя из гостиницы, я постучал в стекло старика Клэммерса.

– Она останется здесь чуть позже пяти часов, – сообщил я ему. – Ясно?

Не обращая на меня внимания, он продолжал водить пальцем по списку скаковых лошадей.

– Ей позвонят наверх, – продолжил я. – Я заплатил и не хочу, чтобы вы выставили ее на улицу, пока она не дождется моего звонка.

Он покачал головой:

– Не устраивай себе проблем, парень.

– О чем вы?

– Я о том, что все всегда поворачивается не так, как ты рассчитываешь. – Его старые глаза рассматривали мое лицо. – Ты ждешь одного, а получаешь другое. Не стоит оно того. Слишком часто я это видел.

Ахмеду Неджеду предстояло мне помочь, хотя он еще об этом не знал. Мы с ним оба играли в футбол за команду Колумбийского университета и объездили все университеты из «Лиги плюща»: Пенсильванский, Гарвардский, Йельский. Семья Ахмеда бежала из Ирана незадолго до падения шаха, сумев переместить свой клан и миллионы долларов в Нью-Йорк. Все его родственники были умеренными мусульманами-космополитами и предвидели, что приход к власти аятоллы Хомейни не принесет ничего хорошего семейству, ведущему торговлю с Западом. Ахмед был темпераментным игроком, и ему очень подходила роль нападающего, которому положено прорываться через защиту и забивать мяч в ворота. Игра Ахмеда основывалась на расчетливом риске и почти пиратском желании прорваться сквозь заслоны игроков из команды противника. Его массивные волосатые ноги били и травмировали ноги противников. Благовоспитанность «Лиги плюща» ничего для него не значила, и его главным недостатком была вспыльчивость, в последней четверти матча он неизменно получал желтую карточку за нарушения. По дороге в Нью-Хейвен, Кембридж или Филадельфию он обычно играл в покер с теми, кому хватало глупости бросить ему вызов. Никто не понимал особенностей его акцента настолько хорошо, чтобы угадывать, когда он лжет.

С той поры он добился немалых успехов: теперь он вел игру против постоянно меняющейся стоимости городской собственности. В колледже нас объединял интерес к реставрации старых домов, но он решил сделать это своей профессией. Он модернизировал дома с энергичной решимостью человека, намеренного хорошо заработать на перепродаже, несмотря на глубокий спад на рынке недвижимости. Я знал, что сейчас он работает в шестиэтажном кирпичном здании бывшей фабрики в одном квартале от Бродвея, в Сохо. У Ахмеда был амбициозный план: превратить заброшенное, покрытое сажей здание в современный урбанистический шедевр с разноцветным фасадом, светлыми офисными помещениями на пяти верхних этажах и модными магазинами и галереями внизу. В планы входил и пентхаус, который, как я знал, был почти закончен. Именно там я и надеялся на время устроить Долорес и Марию.

Но связаться с Ахмедом я мог, только отыскав его на стройке, – так что я поймал такси и велел шоферу ехать в центр, к дому Ахмеда. Мы остановились перед огромными грузовыми дверями, откуда летела колкая пыль, вихрем поднимавшаяся вверх. Рабочие выкатывали из здания мусорные контейнеры размером с холодильник. Каждый был доверху наполнен деревом, железом, штукатуркой и бетоном. Запыленные рабочие моргали глазами, появляясь из сумрачных недр здания, где висели длинные гирлянды ламп рабочего освещения, словно это был вход в шахту. Я нашел Ахмеда, который, как всегда, был одет в подогнанный по фигуре европейский костюм. Он стоял в дальнем конце здания рядом с маленьким сморщенным пакистанцем или индусом. Они смотрели на пятерых мексиканцев, стоявших на лесах на высоте двадцати метров. Ахмед посовещался со стариком, после чего тот на ломаном испанском выкрикнул какие-то указания мексиканцам, один из которых что-то проговорил в ответ, кивая головой. Затем старик перевел ответ Ахмеду, ответившему ему на фарси. Потом старик с мелодичным британским выговором закричал двум рабочим из Бангладеш, которые находились еще выше, почти у крыши, дожидаясь распоряжений. Их черные волосы сияли на солнце, робкие голоса неслись вниз. Они приводили в порядок фасад здания, обрабатывая пескоструйным аппаратом покрытый сажей кирпич, приобретавший благородный розовый цвет. Тут Ахмед увидел меня:

– Мой друг!

Он подошел ко мне и протянул руку.

– Ахмед, – сказал я, здороваясь, а потом указал на его спутника: – Переводчик?

– Санджей – мой бригадир. Он знает шесть языков, не считая романских. Более талантливого человека у меня еще не было. – Ахмед помахал Санджею, который продолжал передавать указания двум бригадам.

– И ты хорошо ему платишь?

Ахмед снова повернулся ко мне:

– Он так считает.

– Ты берешь только недавно приехавших?

Ахмед нахмурился:

– Только эти люди и знают, как надо работать. Они не требуют медицинской страховки. Они не требуют пенсионных отчислений – они на это не рассчитывают. Они хотят только работы и наличных, которыми я и плачу им. – Пока он говорил, на нас сыпалась мелкая пудра из кирпичной пыли. Внутри здания слышен был пронзительный визг шлифовальных установок и дрелей. – Это относится и к тебе, Джек. Ты тоже умеешь только работать. – Он улыбнулся, открывая зубы, в красоте которых не сомневался. – И теперь тебе что-то от меня надо, я прав? Американцы приходят к иранцам, только когда им что-то нужно.

Пока мы шли ко входу в здание, я рассказал ему, какое одолжение прошу мне сделать, объяснив, что это совсем ненадолго и что Долорес и Марии совершенно негде жить.

– Эта женщина и ее дочь, они совсем без денег, да? – спросил Ахмед. – Они не будут мне платить?

Я кивнул.

– Что они делают?

– Пытаются вырваться, изменить свою жизнь.

– Но это – неподходящее место.

– А разве твоя семья приехала сюда не для того, чтобы изменить свою жизнь? – спросил я. – И как насчет этих людей?

Я указал на его рабочих.

– Я делаю вывод, что она очень привлекательная. – Ахмед снова продемонстрировал свои красивые зубы. – Это несомненно.

Он специально меня дразнил, чтобы я не считал, что он разлетится мне помогать. Но все было не так просто, мы оба не упомянули о том, что я нашел работу в нашем кинематографическом отделе в Голливуде для его кузины, единственной из членов многочисленной и талантливой семьи Ахмеда, кто целиком принял американскую культуру. Ахмед сказал мне, что ее желание стать третьеразрядным работником студии было воспринято семьей как предательство, но что молодая женщина, похоже, стала типичной американкой, радостно отбросив свое иранское наследие. Однако это касалось только их семьи, а в наших отношениях важно было то, что он обратился ко мне и я выполнил его просьбу, и теперь пришла его очередь сделать то же самое для меня.

– Там пока почти нет освещения, но электричество есть, – сказал Ахмед. – У нее будет горячая вода, но стиральная и посудомоечная машины пока не установлены.

– Это не страшно, – заверил я его. – Ей просто надо пожить тут неделю, максимум – две.

– И все? Ты уверен?

Я не был в этом уверен, но все равно кивнул. Мы прошли по улице к старому ресторану, где висели портреты знаменитых боксеров последних семидесяти лет, и сели за длинную стойку бара. Мохаммед Али, еще бывший Кассиусом Клеем, возвышался над нами с поднятыми кулаками, яростный, потный и великолепный.

– У тебя большой дом, – заметил Ахмед. – Почему бы ей не пожить у тебя?

– Она на это не пойдет.

– Она слишком разборчива для женщины, которой некуда идти.

– Ты прав, – согласился я, – но у нас не те отношения, чтобы я мог просто пригласить ее пожить. Какой-то тип – приятель, или муж, или еще кто-то – ее ищет, и...

– Прошу, мой друг, больше ни слова. – Ахмед помахал перед собой обеими руками, не желая слушать о столь неприятных вещах. – Пусть только платит за все звонки, которые будет делать, и съедет через десять дней. Потом туда придут маляры и циклевщики.

– Там есть телефон?

– Конечно. – Ахмед достал из нагрудного кармана французские сигареты. – Установили на прошлой неделе.

Я записал номер телефона.

– А какая-нибудь мебель там есть?

– Несколько стульев и кровать, а кухонной плиты нет. Есть холодильник. Мы пока не можем жечь мазут внизу, в котельной, – добавил Ахмед, – но установили несколько комнатных электрообогревателей для парней, которым нужно делать тонкую работу. Я распоряжусь, чтобы пару обогревателей поставили в квартиру на случай холодных ночей.

– Это отлично, Ахмед, честно.

– Когда она здесь поселится, она не должна будет выходить до шести утра. В это время из псарни приезжают за собаками.

– За собаками?

– Я держу в доме двух собак. Немецкую овчарку и ротвейлера. – Ахмед посмотрел на меня. – Каждое утро мы находим какого-нибудь бомжа, режем на куски и скармливаем собакам, которые как раз успевают проголодаться. – Он угрожающе захохотал. – Ладно, тебе не смешно. У нас там на полмиллиона долларов оборудования, инструментов и готовой работы. Это стоит больших денег. Так что ей придется подчиняться правилам.

Я кивнул:

– Это справедливо.

– И мы наняли сторожа, который остается снаружи. Пусть она его не тревожит.

– Ясно.

Он встал из-за стойки, готовясь уходить:

– Я велю Санджею приготовить квартиру.

– Спасибо, Ахмед, – сказал я.

– Надеюсь, что она стоит этих хлопот.

– Возможно, – отозвался я.

– Ты пытаешься ее заполучить?

– Не знаю, – ответил я ему. И это была правда.

Я позвонил Долорес в пять часов. Она взяла трубку после первого гудка. Я объяснил ей, что это за место и какие условия ее пребывания там выдвинул Ахмед.