Колин Харрисон – Электрические тела (страница 11)

– Нет, не подходит. И он мне нужен для другого: сопровождать Вальдхаузена и остальных. И, черт подери, ты еще даже не слышал, чего я от тебя хочу, Джек.

– Ладно.

– Дело в том, что нам не нужно, чтобы члены совета волновались. Идею о слиянии надо подать им так, чтобы в случае необходимости они могли отбросить возражения Президента и чувствовать себя гениальными, чудесными и хитрыми. Собранием мудрецов. Они должны сами увидеть ее логичность.

– Чтобы назавтра глядеть в зеркало и не чувствовать себя виноватыми, – сказал я.

– Верно. Но если совет узнает, что мы сделали это втайне от Президента, они начистят мне физиономию кухонным ершиком. – Это было правдой. Средний возраст членов совета директоров составлял шестьдесят два года: это были мужчины с несколькими домами, женами и бывшими женами и дорогостоящими хобби вроде ловли рыбы на блесну в обществе своих любовниц на Аляске, куда они отправлялись с проводниками. По их лицам было видно, что они знают – с животной уверенностью, о которой человек моего возраста мог только догадываться, – что через пять – десять лет им предстоит играть в новую игру и эта игра называется «рак предстательной железы», «инфаркт» или «болезнь» Альцгеймера. Они не были настроены прощать дешевые дрязги на тридцать девятом этаже. – Так что я постараюсь этого избежать, – заявил Моррисон. – Я намерен добиться этого более простым путем: поручить тебе приклеиться к Президенту. Ходить на встречи, которые он еще...

– Я решительно не хочу это делать.

– ... У него что-то назначено в Вашингтоне на следующий понедельник, – продолжил Моррисон. – Поезжай с ним. Выясни его мысли. Настроение. Подспудное настроение. Тут нужен особый подход. Насколько агрессивно нам нужно действовать. Следует ли нам навязать конфронтацию в присутствии членов совета или подкинуть ему идею, что ему самому следует объявить им о сделке? Может, он ищет лебединую песню, возможность принести победные очки в последней игре международного первенства, а потом уйти на покой. Прощупай его, Джек. Походи на приемы. Он любит поддать. Посмотри, что он говорит тогда. Напомни ему, какое сейчас десятилетие. Ладно? Это займет самое большее пару недель.

Я видел Президента только изредка: у него был собственный лифт, на котором он поднимался прямо из подземного гаража. Большую часть времени он проводил вне офиса, давая возможность Моррисону самому заниматься повседневной работой. Изредка он пренебрегал своим лимузином или даже такси и приезжал на работу, самостоятельно управляя старым «Мерседесом» абрикосового цвета, но теперь он садился за руль редко. Работники стоянки Корпорации завели баночку фирменной краски, и после его приезда можно было видеть, как они закрашивают кисточками новые вмятины и царапины. Иногда я проходил мимо кабинета миссис Марш, когда она печатала, используя диктофон с ножным управлением, и монотонный голос Президента звучал и замолкал, звучал и замолкал, снова, и снова, и снова. Его отсутствие создавало некое таинственное присутствие. Оно говорило о его власти. Президент наверняка будет возражать против плана слияния. Даже если мне удастся втиснуться в его расписание, у него не будет оснований ко мне прислушиваться, за свою жизнь он видел десятки Джеков Уитменов. Тем временем Билз будет втайне обхаживать администраторов «Ф.-С.». Мне это не нравилось. Меня от этого воротило.

Но что я мог сказать? За окном обрывок бумаги летел в восходящем потоке воздуха в безупречной синеве – белый листок лениво поднимался и кувыркался, снова и снова. Над зданиями, машинами и шумными улицами по горизонту ползли облака, презирая жалкие усилия людишек вроде меня. И людишек вроде Моррисона, мысленно передвигавших других людей по игровой доске.

– Вы знаете, что я не хочу это делать, – проговорил я наконец, чувствуя, как кислота дерет мне горло.

Моррисон посмотрел на меня, а потом скользнул взглядом по списку оставшихся на сегодня дел. Мне предлагалось уйти.

– Я говорю серьезно: я решительно не хочу это делать, – твердо сказал я.

– Да. – Моррисон поднял глаза. Он видел, как разлетаются головы людей. – Но мне наплевать.

«На хрен его, – думал я. – На хрен его уверенность, что я сделаю то, что он мне скажет. И на хрен меня, раз я это сделаю».

Глава третья

Какие события произошли в последующие дни, когда мы ждали представителей «Фолкман-Сакуры», события, приблизившие трагедию? Да никаких – ничего явного. Президента в городе не было, ему удаляли злокачественную опухоль на коже, так что мне предстояло ждать и его возвращения тоже. Обыденное течение времени говорило о постоянстве, надежности и порядке. Никто не мог предположить, какие невероятные назревают события. В моей аптеке подскочила цена на бутылочку маалокса-плюс с усиленным эффектом и вкусом мяты: теперь она стоила $4,99. Лежа в постели, я думал о Долорес Салсинес. Мой маклер позвонил мне, чтобы порекомендовать акции компании, выпускающей крошечные телекамеры, похожие на глаз на конце провода. Хирурги вставляют это устройство в задний проход, и оно попадает в нижние отделы желудочно-кишечного тракта. «Америка стареет! – воскликнул мой маклер. – Они всем понадобятся!» Я купил двести акций. Мы с Самантой вдвоем провели небольшую сделку для Корпорации – на пятьдесят миллионов долларов. Кто-то рылся в мусорном баке перед моим домом и оставил обглоданные куриные косточки. Билз много времени проводил в кабинете Моррисона, что меня тревожило. Шел дождь, я читал газеты. В моем саду покрылся листвой платановидный клен. Время от времени Моррисон тяжело шагал мимо двери моего кабинета, громко отдавая приказы. Я увидел привлекательную женщину и шел за ней один квартал – просто из озорства. Она перешла на другую сторону улицы. Я снова читал газеты. В город приехал цирк. А потом, в пятницу, когда я стоял у своего большого окна в кабинете и говорил по телефону с кем-то из отдела маркетинга, я заметил несколько отпечатков маленьких ручек, слабо видневшихся на стекле: пересекающиеся прозрачные полоски, похожие на буквы из какого-то неизвестного алфавита. Уборщица, не привыкшая видеть у меня в кабине детей, не заметила их. В этих отпечатках была некая призрачность – я почувствовал их притяжение. Я быстро закончил разговор и позвонил миссис Трискотт.

– Как дела у Долорес Салсинес? – спросил я.

– Уволила ее, – отозвался раздраженный голос. – Не может сосредоточиться. Пришлось ее работу переделывать. Она слишком устает и не справляется со стрессом. Я сегодня утром велела ей уходить домой. Не могу заниматься с кем-то одним, мне сегодня надо ввести тысячу страниц...

– Вы ее уволили?

– Я же сказала.

Миссис Трискотт не ведала страха.

– У этой женщины ребенок, – сказал я.

– У многих людей дети, мистер Уитмен.

– Вам следовало позвонить мне, прежде чем ее увольнять. У этой женщины нет никакой поддержки, никаких денег...

– Послушайте, мистер Уитмен, вы должны кое-что понять. – Она говорила гнусавым, полным досады голосом женщины, которая выживает в глубинах бюрократической корпорации, ненавидя каждую минуту своей работы. – Я просто делаю свое дело. Вы там высоко, на тридцать девятом, и вам все едино. Наши девушки должны работать быстро. Быстро и без ошибок. Я каждую неделю получаю приказ повысить производительность. Мне нужны хорошие работники. Вы бы не стали брать на работу безнадежно плохого человека, так почему это должна делать я?

Она дала мне телефон Долорес Салсинес и повесила трубку. Я не знал, следует ли мне звонить Долорес: она может стыдиться того, что ее уволили. Но я решил, что раз я устроил ее на работу, с которой она не могла справиться, то теперь мне следует перед ней извиниться. Я набрал номер. На пятом гудке мне ответил мужской голос, и я позвал Долорес.

– Ну, может, она и здесь, и опять-таки, может, и не здесь, – как-то неопределенно ответил мужчина.

– В смысле?

– Я не знаю всех, кто тут живет, приятель. Я и сам-то здесь всего две недели.

– Что это за место? – спросил я.

– Гостиница, приятель, – усмехнулся мужчина. – По крайней мере, так говорят.

– А как она называется?

– Не знаю. Как-то называется.

– Где она находится?

– Дайте-ка подумать... – Я услышал бульканье подносимой к губам бутылки. – Ага, так... Верно. Я почти уверен, что мы примерно рядом с углом Сорок третьей и Восьмой авеню.

Недалеко от Таймс-сквер. Наверняка это один из разрушающихся домов, где находят пристанище постоянно сменяющие друг друга бродяги, пьяницы, беглецы, солдаты в увольнении и так далее. Большие сверкающие «кадиллаки» и лимузины в нерабочие часы плывут по этим улицам, а двумя-тремя авеню восточнее ночами неплохо зарабатывают проститутки, и лучи утреннего света падают на смятые прозрачные презервативы, усеивающие тротуары. Многие из них посередине обведены кольцом помады.

– Послушайте, – сказал я ему, – вы бы вспомнили эту женщину, если бы видели. С ней ребенок.

– Она черная?

– Похожа на латиноамериканку, но, может, немного и черная. Точно не знаю.

– Так она красотка, парень? – Голос квохчуще засмеялся. – Здесь много траханых красоток, парень. Сиськи так и трясутся. А уж сосочки бы я так и трогал...

Мужчина захохотал и закашлялся. Я услышал, как вошла Хелен и положила передо мной несколько писем на подпись.