Колин Гувер – Разбитые сердца (страница 6)

Неправда, что живущие в нищете люди жадно уплетают еду, едва ее раздобудут. По крайней мере, в моем случае. Я всегда смаковала еду, потому что не знала, когда поем в следующий раз.

В детстве, раздобыв хлебную горбушку, я растягивала этот последний кусочек на весь день.

К еде этим летом мне тоже придется привыкать, особенно если новая жена отца готовит. Наверняка они устраивают семейные обеды.

Будет очень непривычно.

И грустно, что мне непривычен свободный доступ к еде.

Я отправляю в рот еще один кусочек и поворачиваюсь осмотреть паром. Сбоку на верхней палубе белыми буквами написано имя Роберт Х. Дэдмен.

Паром, названный в честь Дэдмена?¹ Неутешительно.

Несколько человек уже вернулись в носовую часть верхней палубы. Видимо, дельфины уплыли.

Мой взгляд привлекает стоящий на верхней палубе парень, который держит камеру так, словно она вообще ничего не стоит. Даже не обвил вокруг запястья ремешок, который просто болтается, будто у парня дома полно запасных камер, если он уронит эту.

Объектив направлен на меня. Во всяком случае, мне так кажется.

Я оборачиваюсь, но сзади никого нет, и мне не ясно, что еще ему фотографировать.

Вновь взглянув на него, я вижу, что он все так же пристально на меня смотрит. Парень стоит палубой выше, но во мне все равно тотчас срабатывает защитный механизм. Так случается всякий раз, когда я считаю кого-то привлекательным.

Он чем-то напоминает мне парней в Кентукки, которые возвращались в школу, проведя все лето на ферме под палящим солнцем. Кожа тронута загаром, в волосах полно выгоревших на солнце прядей.

Интересно, какого цвета у него глаза.

Нет. Не интересно. Мне плевать. Влечение перерастает в доверие, а оно порождает любовь. А я не желаю иметь ко всему этому никакого отношения. Я научилась гасить интерес, пока не начала его толком испытывать. Словно по щелчку я считаю парня непривлекательным тотчас же, как сочла привлекательным.

С такого расстояния я не могу разобрать выражение его лица. Я плохо разбираюсь в людях моего возраста, потому что друзей у меня, честно говоря, всегда было мало. И тем более мне непонятно, что творится в головах у богатых людей моего возраста.

Я осматриваю свою одежду. Помятое выцветшее платье. Шлепанцы, которые умудрилась не сносить за два года. Половину ломтика хлеба, который так и держу в руке.

Вновь смотрю на парня с камерой, которая все так же наведена на меня, и вдруг смущаюсь.

И давно он меня фотографирует?

Он заснял, как я краду кусок выброшенного хлеба? Заснял, как я его ем?

Собирается выложить снимки онлайн, надеясь, что они взорвут интернет, как жестокие посты с сайта «People of Walmart»?  

Я научилась ограждать себя от доверия, любви, влечения и разочарования в числе многих других чувств, но со смущением мне еще, судя по всему, предстоит поработать. Оно горячей волной окутывает меня с головы до пят.

Я нервно озираюсь по сторонам, различая разношерстную толпу на пароме. Отпускники в своих джипах, обувшие шлепанцы и намазавшиеся солнцезащитным кремом. Деловые люди, так и сидящие в машинах в деловых костюмах.

А еще я. Девчонка, которой не по карману ни машина, ни отпуск.

Мне не место на этом пароме, перевозящем шикарных людей, набившихся в свои шикарные машины, и держащих фотокамеры так, будто они стоят не дороже пачки печенья.

Я вновь бросаю взгляд на парня с фотоаппаратом, а он все также пристально смотрит на меня. Наверное, задается вопросом, как я оказалась на пароме среди всех этих людей в таком выцветшем платье и с выставленными на всеобщее обозрение секущимися волосами, грязными ногтями и гадкими секретами.

Взглянув вперед, я замечаю дверь, ведущую в закрытую часть парома. Бросаюсь к двери и прячусь за ней. Сразу по правую руку я вижу туалет и закрываюсь в кабинке.

Изучаю свое отражение в зеркале. Лицо раскраснелось то ли от смущения, то ли от техасского зноя.

Снимаю резинку с волос и пытаюсь расчесать небрежные пряди пальцами.

Поверить не могу, что вот-вот предстану перед новой семьей отца в таком виде. Наверное, женщины в его семье из тех, что делают прически и маникюр в салонах красоты и устраняют любые несовершенство в кабинете косметолога. Наверняка они красноречивы и пахнут гардениями.

А я бледная, взмокшая и пахну плесенью и нагаром из фритюра в Макдональдсе.

Я выбрасываю остатки хлеба в урну в туалете.

Вновь смотрю на свое отражение и вижу самую печальную версию самой себя. Может быть, смерть матери сказывается на мне сильнее, чем я хочу признавать. Возможно, решение позвонить отцу было опрометчивым, потому что я не хочу здесь быть.

Но и там я быть тоже не хочу.

Сейчас мне вообще сложно быть.

Точка.

Я вновь собираю волосы в хвост и, вздохнув, выхожу из туалета. Тяжелая дверь из толстой стали с грохотом захлопывается за мной. Я едва успеваю отойти от туалета на пару шагов, как замираю, потому что кто-то отталкивается от стены крошечного коридора и преграждает выход.

Внезапно я сталкиваюсь с непроницаемым взглядом парня с фотоаппаратом. Он смотрит на меня так, будто знал, что я в туалете, и оказался здесь не просто так.

Стоя теперь ближе к нему, я думаю, что ошиблась, сочтя его моим ровесником. Вероятно, он на несколько лет старше меня. А может, богатство придает людям более взрослый вид. Он источает уверенность, и готова поклясться, что пахнет она деньгами.

Я даже не знаю этого парня, но уже испытываю к нему неприязнь.

Такую же неприязнь, как и ко всем остальным. Этому парню кажется нормальным сфотографировать бедную девушку в момент уязвимости и смущения, держа при этом камеру как беспечный придурок.

Я пытаюсь обойти его и пробраться к выходу, но он делает шаг в сторону и вновь оказывается передо мной.

Его глаза, оказавшиеся, к сожалению, светло-голубыми и безумно красивыми, изучают мое лицо, и меня бесит, что он стоит так близко. Он оглядывается через плечо, будто хочет убедиться, что мы одни, а затем незаметно сует что-то мне в руку. Я опускаю взгляд и вижу сложенную двадцатидолларовую купюру.

Смотрю на деньги и вновь на него, и до меня доходит суть его предложения. Мы стоим возле туалетов. А он знает, что я бедная.

Думает, что я до того отчаялась, что затащу его в кабинку и отработаю двадцатку, которую он сунул мне в руку.

Что во мне такого, что рождает у парней подобные мысли? Какую энергетику я источаю?

Я впадаю в такую ярость, что сминаю банкноту и бросаю ее в парня. Я целилась в лицо, но он изящно уклоняется.

Я выхватываю камеру у него из рук. Кручу ее, пока не нахожу слот для карты памяти. Открываю его, вытаскиваю карту и бросаю ему камеру. Он не ловит. Камера с громким стуком падает на пол, и отколовшийся от нее кусок пластика летит к моим ногам.

— Что за фигня? — восклицает он, наклоняясь поднять камеру.

Я поворачиваюсь кругом, готовая бежать от него, но налетаю на кого-то еще. Будто мало мне было застрять в узком коридоре с парнем, который предложил мне двадцатку за минет, так теперь меня зажали два парня. Второй не такой высокий, как тот, что с камерой, но пахнет от них одинаково. Гольфом. Есть такой запах? Наверняка. Я бы закупоривала его в бутылки и продавала придуркам вроде этих двоих.

На втором парне черная футболка с надписью «ИсПаника», выведенная разными шрифтами. Я с почтением рассматриваю футболку, потому что надпись оказалась действительно остроумной, и вновь пытаюсь их обойти.

— Извини, Маркос, — говорит парень с камерой, пытаясь приладить отлетевшую часть.

— Что случилось? — спрашивает парень по имени Маркос.

На долю секунды я подумала, что этот Маркос, возможно, видел, что у нас происходит, и пришел мне на помощь, но, похоже, его больше беспокоит камера, чем я. Поняв, что камера принадлежит другому парню, я чувствую себя неловко из-за того, что бросила ее.

Я прислоняюсь спиной к стене в надежде незаметно протиснуться мимо них.

Парень с фотоаппаратом небрежно машет рукой в мою сторону.

— Я случайно столкнулся с ней и уронил камеру.

Маркос переводит взгляд с меня на Голубоглазого Подонка. Они обмениваются взглядами, в которых читается нечто невысказанное. Будто они общаются на непонятном мне немом языке.

Маркос протискивается мимо нас и открывает дверь туалета.

— Встретимся в машине, скоро причаливаем.

Я вновь оказываюсь наедине с парнем с камерой, желая лишь поскорее уйти и вернуться к отцу в машину. Парень сосредоточил внимание на фотоаппарате Маркоса, пытаясь приладить отлетевшую часть.

— Я не делал тебе непристойное предложение. Видел, как ты подобрала хлеб, и подумал, что тебе не помешает помощь.

Я склоняю голову набок, когда он смотрит мне в глаза, и изучаю выражение его лица в поисках лжи. Не знаю, что хуже: получить от него непристойное предложение или стать объектом его жалости.

Мне хочется сказать в ответ что-то остроумное, ответить хоть что-то, но я стою, словно в оцепенении, пока мы буравим друг друга взглядом. Что-то в этом парне цепляет меня, будто его натура отрастила цепкие когти.

За его задумчивым взглядом скрывается груз какого-то бремени, с которым, как я считала, знакомы только люди вроде меня. Что такого ужасного может происходить в жизни этого парня, отчего я начинаю думать, будто жизнь его потрепала?