Колин Гувер – Разбитые сердца (страница 2)

— Можешь завтра дойти до погребальной конторы и спланировать порядок работы. Сказали, можно подойти в любое время после десяти.

Я киваю, но он не уходит. Тянет время, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Он складывает зонт за порогом, будто суеверен, и заходит в дом.

— Знаешь, — начинает он, морщась так сильно, что лоб под лысой головой весь покрывается складками. — Если не придешь в похоронное бюро, проведут погребение для малоимущих. Ты тогда не сможешь заказать погребальную службу, но и счет тебе не выставят. — Похоже, ему неловко озвучивать такое предложение. Его взгляд мечется к портрету матери Терезы и вновь устремляется под ноги, будто она только что его обругала.

— Спасибо. — Я сомневаюсь, что кто-то пришел бы на службу, даже если бы я ее заказала.

Печально, но это правда. Моя мать была одинока. Конечно, она зависала в привычной компании в баре, в который часто захаживала на протяжении почти двадцати лет, но эти люди не были ей друзьями. Все они такие же одинокие люди, нашедшие друг друга, чтобы быть одинокими вместе.

Но даже эта компания сильно уменьшилась из-за сгубившей город наркомании. И люди, с которыми она проводила время, не из числа тех, кто приходит на похороны. Большинство из них наверняка собрало внушительное количество ордеров и избегает любых организованных мероприятий на случай, если такое мероприятие окажется ловушкой от полицейских, желающих устроить облаву.

— Тебе нужно позвонить отцу? — спрашивает он.

С минуту я напряженно смотрю на него, понимая, что в конечном счете так и сделаю, но все же размышляю, как долго смогу откладывать этот момент.

— Бейя, — обращается он, произнося мое имя с протяжным «е».

— Оно произносится «Бэй-я». — Не знаю, зачем поправляю его. Сколько его знаю, он всегда неправильно произносил мое имя, и я никогда прежде не утруждала себя его поправить.

— Бэйя, — исправляется он. — Знаю, что это не мое дело, но… тебе нужно уехать из города. Ты знаешь, что случается с людьми… — он замолкает, будто собрался сказать что-то оскорбительное для меня.

Я заканчиваю предложение за него.

— С людьми вроде меня?

Вид у него еще более пристыженный, хотя я понимаю, что он имеет в виду «людей вроде меня» в широком смысле. Тех, у кого такие матери, как моя. Бедняков, которым не выбраться из этого города. Людей, что в итоге устраиваются в закусочную и работают там до состояния внутреннего оцепенения, пока повар не предложит им дозу, от которой им начнет казаться, что оставшуюся часть рабочего дня они проводят на дискотеке. А потом, не успев и глазом моргнуть, они уже не могут прожить ни секунды своего жалкого дня, не употребляя дозу за дозой, стремясь вновь ощутить это чувство сильнее, чем стремятся обеспечить безопасность собственного ребенка. До тех пор, пока начав вгонять дурь прямо в вены и пялиться на портрет матери Терезы, не умрут ненароком, хотя в действительности просто хотели сбежать от мерзости жизни.

Базу явно некомфортно находиться в этом доме. Я хочу, чтобы он ушел. Мне жаль его больше, чем себя, а я только что нашла свою мать мертвой на диване.

— Я совсем не знаю твоего отца, но знаю, что он оплачивал аренду этого трейлера с самого твоего рождения. И это говорит о том, что с ним тебе будет лучше, чем в этом городе. Если у тебя есть возможность вырваться отсюда, нужно воспользоваться ей. Ты заслуживаешь большего, чем такая жизнь.

Кажется, никто и никогда еще не говорил мне более приятных слов. И кто бы мог подумать, что произнесет их отец Дакоты.

Баз смотрит на меня с мгновение, будто хочет сказать что-то еще. Или ждет моего ответа. Так или иначе, в комнате царит молчание, пока он, кивнув, не собирается уходить.

Наконец-то.

Когда он захлопывает дверь, я поворачиваюсь и смотрю на диван. Смотрю долго, будто в оцепенении. Невероятно, что вся жизнь может резко измениться за считанные часы между утренним подъемом и отходом ко сну.

Как бы тошно мне ни было признавать, но Баз прав. Мне нельзя здесь оставаться. Я и не собиралась, но думала, что у меня есть лето на подготовку к отъезду.

Я пахала как проклятая, чтобы выбраться из этого города, и с наступлением августа буду в автобусе на пути в Пенсильванию.

Я получила спортивную стипендию по волейболу в Пенсильванском университете. В августе я оставлю эту жизнь и не благодаря чему-то, что сделала для меня мать, и не потому, что отец вызволил меня отсюда. Все благодаря себе.

Я хочу эту победу.

Я хочу быть причиной тому, что стану такой, как задумала.

И я не позволю вменить Джанин в заслугу ни одного хорошего события, что может произойти в будущем. Я не говорила ей, что получила стипендию. Никому не говорила. Я взяла с тренера клятву хранить мою тайну и не дам даже выписать грамоту или сделать фото для выпускного альбома.

Отцу я о стипендии тоже не рассказывала. Сомневаюсь, знает ли он вообще, что я играю в волейбол. Тренер позаботился о том, чтобы у меня было все, что нужно, вплоть до оснащения, снаряжения и формы. Я настолько хорошо играла, что в команде не допустили бы, чтобы мое финансовое положение помешало мне стать ее частью.

Мне не пришлось просить родителей ни о чем, что касалось волейбола.

Странно даже называть их родителями. Они дали мне жизнь, но больше я ничего от них не получила.

Я итог секса на одну ночь. Мой отец жил в Вашингтоне и познакомился с Джанин во время командировки в Кентукки. Он не знал, что Джанин забеременела от него, пока мне не исполнилось три месяца. А о том, что стал отцом, он узнал, когда она подала на алименты.

Раз в год он приезжал повидаться со мной, пока мне не исполнилось четыре, а после стал оплачивать мои перелеты к нему в Вашингтон.

Он ничего не знает о моей жизни в Кентукки. Ничего не знает о зависимостях моей матери. Ничего не знает обо мне, кроме того, что я сама ему сообщаю, а это немного.

Я крайне скрытна обо всех аспектах моей жизни. Тайны — единственная доступная мне валюта.

Я не рассказала отцу о стипендии по той же причине, по которой не рассказала о ней матери. Не хочу, чтобы он начал гордиться дочерью, которая чего-то достигла. Он не заслуживает права гордиться ребенком, в которого сам не ничего вложил. Думает, что встреч раз в месяц и нерегулярных звонков мне на работу достаточно, чтобы замять то обстоятельство, что он едва меня знает.

Папочка на две недели в году.

Ему удобно оправдывать свое отсутствие в моей жизни тем, что мы живем в разных концах страны. С тех пор, как мне исполнилось четырнадцать, я проводила у него по две недели каждое лето, но в последние три года мы вообще не виделись.

Когда мне исполнилось шестнадцать, и я вступила в школьную спортивную команду, волейбол стал занимать еще большее место в моей повседневной жизни, и я перестала летать к нему. Уже три года я придумываю причины, почему не могу прилететь и повидаться с ним.

Он делает вид, что страшно расстроен.

Я делаю вид, что сожалею и очень занята.

Извини, Брайан, но ежемесячная выплата алиментов хоть и делает тебя ответственным, но не делает отцом.

Внезапно раздавшийся стук в дверь пугает меня так сильно, что я вскрикиваю. Резко обернувшись, я вижу в окне гостиной домовладельца. В другой ситуации я бы не стала открывать Гэри Шелби, но я не в том положении, чтобы игнорировать его. Он знает, что я не сплю. Мне пришлось воспользоваться его телефоном, чтобы вызвать полицию. К тому же мне нужно как-то разобраться, что делать с диваном. Я не хочу, чтобы он оставался в доме.

Я открываю дверь, и Гэри протягивает мне конверт, протискиваясь в дом, чтобы спрятаться от дождя.

— Что это? — спрашиваю я.

— Уведомление о выселении.

Я бы удивилась, будь это не Гэри Шелби.

— Она же только что умерла. Вы не могли подождать неделю?

— Она просрочила арендную плату на три месяца, и я не сдаю подросткам. Либо мы заключаем новый договор аренды с кем-то старше двадцати одного, либо тебе придется съехать.

— Мой отец оплачивает аренду. Как оплата может быть просрочена на три месяца?

— Твоя мать сказала, что он перестал высылать ей чеки несколько месяцев назад. Мистер Реналдо подыскивает жилье побольше, так что я думаю, что дам ему переехать в…

— Вы козел, Гэри Шелби.

Гэри пожимает плечами.

— Это бизнес. Я уже высылал ей два уведомления. И уверен, тебе есть, куда идти. Ты не можешь оставаться здесь одна, тебе всего шестнадцать.

— Мне исполнилось девятнадцать на прошлой неделе.

— Так или иначе, должно быть двадцать один. Условия договора аренды. И нужно оплачивать аренду.

Уверена, что он не может выгнать меня из дома до официального выселения по суду, но нет никакого смысла сопротивляться, раз я сама не хочу больше здесь жить.

— Сколько у меня времени?

— Я дам тебе неделю.

Неделю? У меня двадцать семь долларов за душой и совершенно некуда идти.

— Можете дать два месяца? Я уезжаю в колледж в августе.

— Может, и дал бы, если бы не было трехмесячной просрочки. Но выходит еще три месяца в довершение к этим двум, а я не могу позволить себе подарить почти полгода бесплатной аренды кому попало.

— Какой же вы козел, — бормочу я вполголоса.

— Это мы уже выяснили.

Я мысленно перебираю в голове друзей, у которых могла бы пожить следующие два месяца, но Натали уехала в колледж на следующий день после выпускного, чтобы приступить к летним занятиям. Остальные друзья либо уже вылетели и ступили на путь к тому, чтобы стать следующей Джанин, либо завели семьи, которые этого не позволят.