Коэн Даша – Обещаю, больно не будет (страница 8)
— Ладно, — кивнула я и пошла проверить, кого там принесло в двенадцатом часу ночи.
Но мать ошиблась. Эта была другая соседка, к которой приехали на постой гости из города. Просила до утра одолжить пару одеял и подушек. Я отказывать не стала.
— А мать где?
— В город укатила.
— А чего это?
— Свечку за здравие бабули в большом храме поставить надо бы, да запастись медикаментами, — на ходу сочиняла я, хотя мне отчаянно хотелось завести тёть Наташу в дом и продемонстрировать ей, как глубоко верует в бога моя дражайшая матушка. И кому именно она молится по вечерам — зелёному змею.
Вот бы потеха была! Похлеще моего триумфального спуска с балкона.
— Как старушка?
— Плоха. Отказывается ходить на утку и вставать с кровати тоже, а поднять нам её с матерью почти не по силам.
— Терпи, Вероника, терпи, — перекрестилась женщина, — бог терпел, и нам велел.
Я в ответ только развела руками и распрощалась с соседкой, а затем неторопливо вернулась в дом. Там картина маслом и всё та же — мать под столом, трусится как Каштанка, периодически подползая к окну и воровато в него выглядывая.
— Не вернётся?
— Думаю, нет. Я сказала, что ты укатила в город.
— Молодец. Теперь иди.
— Мам, — не послушалась я её, а упёрлась плечом в дверной косяк, сложив руки на груди, — может, хватит уже пить, а?
— А ты мне наливаешь? — тут же ощетинилась она, а затем демонстративно села за стол и наполнила рюмку. Опрокинула в себя. — Бог это за грех не сочтёт. Он милосерден и знает, почему я так поступаю. Потому что иначе просто невыносимо. Тебе этого не понять.
— Куда уж мне, — хмыкнула я, развернулась и покинула кухню, отмахиваясь от произошедшего как от назойливой мухи. Пусть топится. Это её выбор.
Свой я тоже сделала и поворачивать назад не собиралась.
Я каждый божий день, вставая утром, отсчитывала сколько осталось времени до заветного первого сентября, который в этом году выпал на пятницу. Готовилась так, чтобы никто даже близко не догадался о моих планах. А когда день «Х» наступил, то вся завибрировала от нетерпения.
Мать с самого раннего утра ушла в школу. Ей в этом году обещали доверить шефство над классом, и она должна была задержаться на работе допоздна. Стоило ей только покинуть дом, как я тут же последовала её примеру. Бесшумной тенью скользнула в кабинет и сняла картину со стены, а затем ввела нужные цифры на сейфе. Дверка щёлкнула, и я, не задумываясь, забрала свой паспорт, аттестат и остальные документы, а затем двинула на выход, не забывая прихватить с собой заранее собранный рюкзак.
Деньги на проезд я умыкнула у матери уже давно и не всей суммой сразу, чтобы не вызвать ненужных мне подозрений, а по частям. Так что всё у меня было в шоколаде.
Через двадцать минут я уже тряслась по дороге в Краснодар, где мой вуз подготовил для меня и тысячи других первокурсников красивую торжественную линейку с шарами и гирляндами. Нас познакомили с ректором и с деканами, а после весь поток повели в огромную аудиторию, где рассказали об уставе института, правилах, перспектива и трудностях обучения. Ну а как же без них, правда?
После нам провели ознакомительную экскурсию по всем корпусам института, а дальше погнали получать студенческие билеты и зачётки. И главное — койко-место в общежитии. Мне досталась просто отличная комната, которую я должна была делить со своей же одногруппницей и ещё двумя девочками с третьего курса. Все были очень милые и приветливые. Ну или мне так просто показалось после незавидного житья-бытья с матерью и бабкой, я не знаю.
Но факт был на лицо — я вырулила на очередном заносе судьбы. И теперь была готова сказать женщине, которая меня родила, «спасибо и прощай». Кто-то бы спросил у меня — зачем? А я бы ответила — она моя мать. Да, жестокая. Да, невыносимая. Да, она никогда меня не хотела и не любила.
Но она была моей мамой. Самым родным человеком в этой вселенной. И я не могла просто отмахнуться от неё, взращивая свои обиды. Я хотела быть выше всего этого дерьма.
Мне нужно было сделать всё по-человечески!
Я не была чудовищем. И не хотела им становиться.
Поэтому сразу же после всех организационных мероприятий, я поехала на автовокзал и купила билет до своего посёлка. Села в автобус и полтора часа в пути крутила в голове порядок тех правильных и нужных слов, которые я должна была сказать маме на прощание. Отрепетировала всё от и до.
А перед металлической оградой дома замерла и минут десять пыталась усмирить разбушевавшиеся нервы перед встречей с неизбежностью. Выдохнула. Сглотнута прогорклый ком тоски по тому, что никогда между мной и ею не случится.
А затем дёрнула на себя замок.
И ничего.
Заперто.
Ещё дважды я проверила дверь, но результат остался прежним и нулевым.
Вскинула руку, пальцы сами коснулись звонка и вдавили кнопку. Затем снова и снова, пока в глубине двора я не услышала звук открываемой входной двери. Это мать вышла на крыльцо.
Скрипнула третья сверху ступенька.
Зашелестел гравий под ногами её утеплённых галош.
Повернулась завёртка.
— Мам..., — начала я и задохнулась, увидев её красные, залитые яростью и алкоголем глаза.
— Заткнись, — рявкнула она, скалясь и обнажая дёсны, — и чтобы я никогда тебя больше не видела! Ты поняла меня? Моя дочь Ира давно умерла. А ты просто ничтожество. Всегда для меня им была, есть и останешься! Пошла отсюда! Пошла...
И швырнула на землю куцый чемодан, из которого криво и косо торчали какие-то вещи. А затем и белый измятый конверт.
— Тварь! — добавила она на прощание и с громким лязгом захлопнула между нами дверь.
Отныне у меня больше не было дома...
Глава 8 – В огне
Вероника
Не знаю, сколько ещё я простояла у кованных ворот, пока до меня наконец-то не дошло, что именно сейчас случилось. Мать меня выгнала. Совсем. И навсегда.
Что я чувствовала? Это была скорее адская мешанина из опустошения, облегчения и страха перед, покрытым мраком, будущим. Теперь я была сама по себе, одиноко стоящей на бесконечной дороге своей жизни. Никому не нужная...
И почему-то именно сейчас, держа в руках побитый временем чемодан, я поняла, что плачу не потому, что моя мама сожгла между нами последний шаткий мост, а потому, что в памяти зачем-то всплыли слова моего самого страшного предателя:
Лжецы!
Беспринципные обманщики! Одна меня зачем-то родила, беря на себя обязательство быть матерью, а не просто биоматериалом, хотя заведомо знала, что с треском провалится по всем фронтам. Второй же так проникновенно смотрел мне в глаза, прекрасно осознавая, что каждое его слово просто пшик. Они оба оказались пустышками.
И неважно под каким соусом мне подали всё это дерьмо. Верующая и грешник. Но какой прок от этой веры, если у человека нет совести? Ты можешь хоть до посинения ходить в храм, повязывая на голове платок, жечь свечи и смотреть на иконы со слезами на глазах, взывая к богу, но в чём смысл, если внутри тебя живёт дьявол?
Басов хотя бы не притворялся святым и не прикрывал свои злые умыслы бессовестной отмашкой «на всё воля божья».
А по факту? Те же яйца, только в профиль.
Вывод? Банален в своих ужасающих перспективах — да, я теперь один на один со всем миром, но плюс в том, что и не рядом с теми, кто пытался меня утопить.
А теперь улыбаемся, Вероника, и пляшем!
Я поправила рюкзак на плечах, подхватила чемодан и вновь побрела в сторону автовокзала. Купила билет на последний до города автобус и примостилась в конце салона. Слёз больше не было, лишь зияющая пустота внутри. Чёрная дыра, которая засасывала в себя весь негатив, коим я обросла за свои восемнадцать лет жизни.
Где-то в середине пути, вертя в руках тот самый измятый конверт, который швырнула мне мать, я всё-таки решила его вскрыть. Не из любопытства ради, нет. Я знала, что там ещё один ментальный харчок мне в лицо. А просто чтобы окончательно поставить точку в этом марлезонском балете.
Внутри оказались деньги. Ровно столько, сколько стоил билет до города.
— Мило, — пробормотала я себе под нос и снова заглянула внутрь, вытаскивая из конверта чуть высвеченное фото с до боли знакомым мужчиной, изображённым на нём.
На обратной стороне обнаружилась подпись:
Место. Дата.
Внизу уже материнской рукой размашисто и с сильным злым нажимом было выведено:
И номер телефона.