Кнут Гамсун – Роза (страница 19)

– Нет-нет, – сказал я.

Я смотрел на его руки, они выглядели ужасно, пальцы стали совсем как сосиски. Он уже не мог надеть перчатки. И я подарил Мункену Вендту несколько своих рубашек. Он меня благодарит, я ударяюсь в слёзы и за что-то прошу у него прощения.

Мункен Вендт удивлённо смеётся и спрашивает:

– За что ты у меня просишь прощения?

Но я ему не ответил, нет, я только сказал:

– Любовь так жестока…

Он смотрит на меня во все глаза:

– Уж не влюблён ли ты в эту… в эту старую… ну, не знаю, как назвать?

– Нет, в Розу, – ответил я.

Проходят дни, ночи, Мункен Вендт томится взаперти, ему бы пострелять на воле, но он не может из-за своих больных рук. У них с баронессой вышла ссора, они никак не могли прийти к согласию. Мункен Вендт даже срезал хороший хлыст и показал ей, как он вздует лопаря Гилберта. Это было в лесу, у мельницы. Я, затаив дыхание, слушаю его рассказ.

– Эта сумасшедшая, эта невозможная баба приходит и…! Наконец-то она разглядела мою сыпь, наконец-то до неё дошло, её осенило, она спрашивает: «Но вы не были ведь у… вы не были у бога?» – «Бог?» – говорю я. «Ну да, у каменного бога?» – говорит она. «Как же, – отвечаю я. – Я там был». – «Несчастный!» – кричит она, и мы битый час толкуем на эту тему: я коснулся бога, бога лопаря Гилберта, а он священ, вот он за себя и отомстил. Я смеюсь, я её и слушать не хочу, я довожу её до белого каления, потом я срезаю ивовый прут поудобней, стою и помахиваю этим прутом. Я требую к себе лопаря, его зовут Гилберт, редкий негодяй, надо думать. «Подать мне его сюда!». Но она меня не слушает, она называет меня несчастным, она квохчет и причитает надо мной. «Каменный бог! – говорит она. – Значит, и вправду он может за себя отомстить! Нет, это не камень, ну какой это камень? Он же весь напитан святостью от молитв лопарей, которые поколение за поколением на него молились!» – говорит она. Но теперь моя очередь, я пробую свой хлыст, и он поёт так чудесно! Пальцам моим, правда, мучительно больно, но я до того зол, что забываю про боль. «Лопаря мне сюда!» – говорю я. «Лопаря? – она спрашивает. – Но он вам не поможет!» – «Ну хорошо же, я сам его найду!» – говорю я. Она отвечает: «Да вы с ума сошли! Что вы такое задумали?». И она бежит за мною, цепляется за меня, хочет меня удержать. Сильная она женщина, ох какая сильная, ну, а я из-за этих моих рук совершеннейший инвалид. «Лопаря мне сюда, не то я сам его отыщу и хлыстом пригоню на ваш двор!» – говорю я. «Лопаря? Но на что вам лопарь?» – спрашивает она и дышит на меня как зверь. Я взмахиваю хлыстом, она так и взвизгивает, я говорю только: «Господь мне свидетель». – «Да на что вам этот лопарь, объяснитесь же наконец!» – кричит она. И я объясняю ей, что хочу вздуть лопаря Гилберта, о, я, разумеется, подстелю ему мягкого мха, когда его отделаю! Подлец обмазал своего идола ядом, чтобы наказать всякого, кто посмеет к нему прикоснуться! О, я себя знаю, я даже курткой своей накрою этого Гилберта, когда его отделаю, ведь ему долгонько придётся отлеживаться! При этих моих словах баронесса меняется в лице, она задыхается, и такие глупые делаются у неё глаза. «Яд? – говорит она. – Он обмазал его ядом?». – «Да, ядом, ядом, – отвечаю я. – Он его обмазал смолой, а в смолу добавил бородавочника и ртути». – «Я пошлю за ним», – говорит она. И мы вместе выходим из лесу и направляемся к дому. Мне даже жаль, признаться, бедную дуру, она ведь верила всему, что плёл ей этот лопарь. Она велела Йенсу-Детороду день и ночь искать Гилберта, пока не найдёт, и привести к ней. «Простите мне мою горячность!» – сказал я баронессе. «Да, вы ужасный человек», – сказала она. И мы помолчали оба. «Вы и в самом деле намерены отстегать лопаря?» – спросила она. «А как же!» – ответил я.

Я снова посмотрел на руки Мункена Вендта, волдыри кое-где полопались и кровоточили. Я знал, что у него ни шиллинга за душой, и потому отдал ему те два талера, что взял утром у Мака в счёт жалованья, и опять я заплакал от тоски и печали. Я всё думал и думал: да, как жестока любовь! Я опускаюсь, я делаюсь хуже и хуже, где моя прежняя гордость, где моя честь? Если я перед кем виноват, я не спешу ведь покаяться, и так проходит день за днём! Помилуй меня, Господи!

Но всё же я решил воспользоваться случаем и подробнее переговорить с Мункеном Вендтом, но он так был занят своими отношениями с баронессой, что, кажется, вообразил, будто плачу я из-за неё.

– Ах, да полно тебе, её и самое не мешало бы высечь, – сказал он.

За обедом баронесса впервые за долгое время сидела пристойно и вела себя как положено. Я думал: она хочет поставить на место Мункена Вендта, да только напрасно она старается, он ничего не заметит, не поймёт, он верен себе! Но при нём оставалась его беззаботность и юный смех, сам Мак слушал его с удовольствием и улыбался его жизнерадостности. Мак тоже кое-что подарил ему из своего гардероба, и Мункен Вендт сердечно благодарил и остался совершенно доволен.

Потом баронесса принесла ему свинцовой воды для примочек на ночь.

Тотчас он встрепенулся.

– А где лопарь? – спросил он и вскочил.

– Лопарь? – спросила баронесса. – Его не нашли.

Она, верно, боялась, что он станет расспрашивать про лопаря, и я сказал несколько слов, чтобы угомонить Мункена Вендта.

– Он невозможен, ваш друг, – сказала мне баронесса и улыбнулась.

– Чем же я не хорош? – с усмешкой спросил Мункен Вендт. – Глядите, как дивно я выгляжу в одежде вашего родителя! Чем не хорош!

Он встал и направился к двери. Чужое платье, в самом деле, преобразило его, но, решительно лишённый тщеславия, он чувствовал себя в нём в точности так же, как в своих старых лохмотьях.

– Позвольте мне потом перевязать вам руки на ночь, – сказала ему вслед баронесса. Сама доброта!

А вечером между ними опять разыгралась битва.

Мункен Вендт пришёл ко мне в одиннадцать часов, когда всё успокоилось в доме, и стал рассказывать. Руки у него были перевязаны, но бинты сбились, и он просил меня их поправить.

– Что же баронесса? Не могла тебя как следует перевязать? – спросил я.

Мункен Вендт напевает, будто он рад и доволен, но я-то вижу, что мысли его далеко.

– Ах, эти тонкие дамочки! Одно кривлянье и фокусы! Вхожу я к этой старой… к этой…

– К баронессе? – спрашиваю я. – В комнату?

– А что мне оставалось? Больше я нигде не мог её отыскать, – ответил он. – Да и что такого? «Спуститесь в гостиную», – говорит она. «А чего я там не видел?». – я говорю. Ах, этим бы дамочкам только кривляться!

Пауза. Я смачиваю бинты свинцовой водой и перевязываю руки Мункену Вендту. А он стоит и болтает, болтает, он поносит баронессу. Верно, он решил попытать с нею счастья, ан ничего у него не вышло, и я так рад за баронессу, о, я же знаю, что вовсе она не такая, как изображает Мункен Вендт.

Он всё болтает, болтает, и я хочу его выпроводить, но сна у него ни в одном глазу, он и не думает ложиться спать.

– Я завтра её ещё позлю, косо застегну жилет, – сказал он. – Одну петлю лишнюю сверху оставлю, одну пуговицу снизу. Вот так. И пусть обзывает меня невозможным! Ты, кажется, не веришь, что я могу с нею сделать всё, что захочу? О, ещё как!

– Ничего подобного! – сказал я.

– Ещё как, ещё как. Надо только, чтобы она перестала ломаться. Я долго у неё сидел. «Нет, не садитесь», – сказала она. Тут я устроился поудобней. «Разве что на минутку», – сказала она. А я ей в ответ: «Почему же?». Тут она взялась за колокольчик, но позвонить не позвонила. Потом надулась и пошла к двери, но открыть её не открыла. И так всё время – одна комедия.

– Ну, а потом? – спросил я.

– Потом! – передразнил он. – Да что я мог в этих своих бинтах? А всё её упрямство!

– А тебе не кажется, что завтра ты должен бы у неё попросить прощения? – выпалил я с жаром. – То ты хлыстом перед нею машешь, то и вовсе… а? Да что ты себе позволяешь, кто ты такой, ты что думаешь – она поломойка?

– Нет-нет, – ответил Мункен Вендт, присмирев. – Прощения попросить, говоришь? Может быть.

– И смотри же, утром, не откладывая.

– Нет, сегодня. Сейчас! – вдруг говорит Мункен Вендт. – Нет, знаешь, я должен это сделать сегодня. Да, конечно, сегодня. Ты прав, я ужасно себя вёл, я не знаю обхождения с такими людьми, да и где бы я ему научился? Когда я её поцеловал, она в кровь закусила губы, я даже испугался, она стоит, а кровь так и брызжет на меня, и рот у ней будто расцвёл. И сейчас я пойду и попрошу у неё прощения. Разве тебе самому не кажется, что сделать это надо сейчас же?

– Нет, – сказал я.

XIX

Я нарочно держусь подальше от дома Розы, да, я сам себя обрёк на тяжкое наказание. О, я его заслужил! Я поклялся сам себе, что вернусь к порядку и долгу и впредь уж не переступлю порога Розы с постыдными задними мыслями.

Я встретил Хартвигсена, он шёл домой и пригласил меня с собой – я поблагодарил и отказался.

– Как насчёт вашего друга, будет он учителем у меня в доме? – спросил он.

– А сами вы его спрашивали?

– Спрашивал. Нет, он не пожелал.

– Ну, а что говорит по этому поводу ваша супруга? – спрашиваю я.

– Моя супруга? – повторяет Хартвигсен, как будто хочет усвоить этот оборот. И в самом деле, впредь он говорит только «моя супруга, моя супруга», он больше не говорит «Роза». – Моя супруга ни о чём таком не помышляет. У ней теперь разные страхи, заботы на уме, – говорит Хартвигсен. – Всё-всё надо решать самому. Нет, моей супруге не до того.