Кнут Гамсун – Плоды земли (страница 57)

– Все так, – отвечает Сиверт. – Но и людей-то здесь не так много, чтоб для них держать товары.

– Думаешь? Н-да, пожалуй, что твоя правда!

Сиверта немного удивляют эти слова. Отец продолжает:

– Здесь сейчас всего восемь хуторов, но ведь со временем может стать и гораздо больше. Впрочем, нет, не знаю.

Сиверт дивится еще больше: о чем это отец? Ни о чем? Отец с сыном опять долго идут молчком и почти доходят до дому.

– Гм. Как думаешь, сколько Аронсен запросит за свой участок? – спрашивает старик.

– Вот оно что! – отвечает Сиверт. – Купить хочешь? – спрашивает он шутки ради. И вдруг его осеняет, он понимает, куда клонит отец: старик думает об Элесеусе. Должно быть, он никогда и не забывал о нем, а думал так же неотступно, как и мать, только на свой лад, мысли его были ближе к земле, ближе к Селланро.

– Цена, небось, сходная, – говорит Сиверт.

Из этих слов Сиверта отец заключает, что его поняли, и, словно испугавшись своей чрезмерной откровенности, тотчас же переводит разговор на другое и говорит о том, как хорошо, что они отремонтировали дорогу и развязались с ней.

Несколько дней после этого Сиверт с матерью то и дело подсаживались друг к дружке, совещались, шушукались и даже написали письмо, а в субботу Сиверту вдруг вздумалось пойти в село.

– Зачем это тебе опять понадобилось в село, только трепать подметки? – с досадой спросил отец, и по его неестественно сердитому лицу было ясно: он отлично понял, что Сиверт собрался на почту.

– В церковь хочу пойти, – ответил Сиверт.

Лучше причины было не сыскать, и отец сказал:

– Да уж за чем ни на есть!

Но если Сиверт собрался в церковь, так пусть запряжет лошадь и возьмет с собой маленькую Ребекку. Почему не доставить маленькой Ребекке такое удовольствие первый раз в жизни; она ведь такая умница, все лето помогала отгонять коров от турнепса, и вообще, для всех на хуторе она что солнышко в небе. Запрягли телегу, Ребекке дали в провожатые Йенсину, чему Сиверт не противился.

Пока их нет, на хутор неожиданно является помощник из Великого. Что случилось? Да ничего, просто пришел пешком некий помощник, некий Андресен, по поручению хозяина он направляется в горы… Только и всего. Событие это не вызывает среди обитателей Селланро никакой особой суматохи, не то что прежде, когда гость на хуторе был редкостью и приводил Ингер в большее или меньшее волнение. Нет, Ингер опять ушла в себя и притихла.

Ну что за чудо этот молитвенник, как есть путеводная звезда, рука, обвивающая шею! Когда Ингер в разладе с самой собой заблудилась в ягоднике, на путь к дому вывело ее воспоминание о горенке и молитвеннике; теперь она снова сосредоточенна и богобоязненна. Она вспоминает давние годы: бывало, уколет иголкой палец за шитьем и скажет: «Черт!» – научилась от своих товарок за большим портняжным столом. А теперь уколется до крови и молча высасывает кровь. Через какую же борьбу с самой собой надо пройти, чтобы этак перемениться? А Ингер пошла еще дальше. Когда каменный скотный двор был готов и все рабочие ушли, а хутор опустел и затих, Ингер очень мучилась, много плакала и страдала. Она никого не винила в своем отчаянии, кроме себя самой, и была полна смирения. Поговорить бы с Исааком и облегчить душу! Но в Селланро такого не водилось, чтобы кто-нибудь говорил о своих чувствах и в чем-либо каялся. И потому она только ласково звала мужа обедать и ужинать, а если он, случалось, работал неподалеку от дома, шла к нему, а не кричала с порога, по вечерам же осматривала его платье и прикрепляла пуговицы. Но Ингер на этом не остановилась. Однажды ночью она приподнялась на локте и сказала мужу:

– Послушай, Исаак!

– Чего тебе? – спросил Исаак.

– Ты не спишь?

– Ну?

– Нет, ничего, – говорит Ингер. – А только я была не такая, как надо.

– Чего? – недоуменно спрашивает Исаак и тоже приподнимается на локте.

Они лежат и разговаривают. Она все-таки редкостная женщина, и на сердце у нее тяжело.

– Я была для тебя не такою, как надо, – говорит она. – И оттого мне так тяжко!

Эти простые слова умиляют его, умиляют мельничный жернов: ему хочется утешить Ингер, он не понимает, в чем, собственно, дело, понимает только, что другой такой, как она, нет.

– Вот уж о чем не стоит плакать, – говорит Исаак, – никто не бывает таким, как надо.

– Ах! Нет, нет, – с благодарностью отвечает она.

У Исаака такие здравые понятия о вещах, он, как никто другой, умеет выпрямить то, что покосилось. Кто из нас таков, каким бы должен быть? Исаак прав; даже он, бог своего собственного сердца, который ведь все-таки бог, пускается порой на приключения, и тогда видно, какой он дикий: нынче зароется в груду роз и смотрит на них, как кот на сметану, а завтра занозит ногу шипом и вытаскивает его с гримасой отчаяния. Умирает он от этого? Вовсе нет, каким был, таким и остается. Еще бы не хватало, чтоб он умер!

Оправилась от своих переживаний и Ингер, она пережила свое горе, но осталась верна благочестивым размышлениям и находит в них надежное утешение. Ингер неизменно прилежна, терпелива и добра, она ставит Исаака выше других мужчин и смотрит на мир его глазами. С виду он, конечно, не красавец, и певец из него никакой, но он еще хоть куда, о-го-го! Спросите-ка ее! И опять вышло, что набожность и нетребовательность – большое благо.

И вот явился этот коротышка-помощник из Великого, этот Андресен; явился он в Селланро в воскресенье, и Ингер не взволновалась, совсем напротив, даже не удосужилась подать ему сама кринку молока, а так как работницы не было дома, послала вместо себя Леопольдину. И Леопольдина отлично справилась с поручением и сказала: «Пожалуйста», и вся вспыхнула, хотя одета была по-воскресному, и не от чего было ей стесняться.

– Спасибо, напрасно ты беспокоилась! – сказал Андресен и спросил: – Отец твой дома?

– Должно, вышел куда-нибудь.

Андресен выпил молоко, утер носовым платком рот и посмотрел на часы.

– Далеко отсюда до рудника? – спросил он.

– Нет. Час ходьбы, а то и меньше.

– Я иду туда по поручению Аронсена, я его помощник.

– Ну?

– Разве ты меня не знаешь? Я помощник у Аронсена. Ты же приходила к нам за покупками?

– Да.

– Я тебя хорошо помню, – сказал Андресен, – ты два раза приходила за покупками.

– Не ожидала я, что вы меня запомните, – ответила Леопольдина, но тут силы ей изменили, и она ухватилась за стул.

Андресену силы не изменили, он расхрабрился и сказал:

– Как же мне тебя не запомнить! – И прибавил: – А ты не можешь пойти со мной на гору?

Перед глазами у Леопольдины замелькали какие-то удивительные красные круги, пол поплыл из-под ног, а голос помощника Андресена донесся откуда-то совсем издалека:

– Тебе некогда?

– Да, – ответила Леопольдина.

Бог знает, как она добралась до кухни. Мать взглянула на нее и спросила:

– Что с тобой?

– Ничего.

Ничего – ну конечно! Просто и для Леопольдины настал черед волноваться, начинать свой бег по кругу. Она весьма для этого годилась, вытянулась, похорошела, только что конфирмовалась, жертва хоть куда. В юной груди ее трепыхается птичка, длинные руки, как и у матери, полны нежности, женственности. А разве она не умеет танцевать? Еще как! Удивительно, где только они научились, но и Сиверт, и Леопольдина умели танцевать – и местный деревенский танец, который они отплясывают с разными коленцами, и шотландку, и мазурку, и рейнлендер, и вальс. А наряжаться, влюбляться и грезить наяву – разве Леопольдина всего этого не умела? Точь-в-точь как другие! В церкви мать дала ей надеть свое золотое кольцо, какой же тут грех, только красиво, к тому же на следующий день, когда ей предстояло причащаться, кольца ей уже не дали и она простояла без кольца до окончания всей церемонии. Отчего же ей и не надеть в церковь золотое кольцо, она ведь дочь богатого человека, самого маркграфа.

На обратном пути с горы помощник Андресен застал Исаака дома, и его пригласили зайти. Угостили обедом и кофе. Все домашние были в горнице и приняли участие в беседе. Помощник объяснил, что Аронсен послал его поглядеть, как обстоят дела на руднике, не видать ли признаков, что скоро опять начнется работа. Бог весть, может, помощник и наврал, что его послали, он мог и сам по себе затеять эту прогулку, – во всяком случае, отсутствовал он так недолго, что нипочем за это время не мог добраться до рудника.

– Снаружи-то не очень разглядишь, собирается компания дальше работать или нет, – сказал Исаак.

– Верно, – согласился помощник, но Аронсен все же послал его, да и в четыре глаза разглядишь все-таки больше, чем в два.

Тут Ингер не удержалась и спрашивает:

– Правду ли говорят, будто Аронсен собирается продавать усадьбу?

Помощник отвечает:

– Поговаривает. Такой человек, как он, может делать что захочет, у него на все хватит средств.

– У него так много денег?

– Ясное дело, – отвечает помощник и кивает головой, – уж не без того.

Не в силах смолчать, Ингер спрашивает:

– Сколько же он хочет за свой участок?

Тут вмешивается Исаак, любопытство разбирает и его, может, еще больше, чем Ингер, но мысль о покупке Великого никак не должна исходить от него, он отмахивается от нее и говорит:

– И чего ты пристала, Ингер?

– Да так просто, – отвечает она.