Кнут Гамсун – Плоды земли (страница 44)
– Ах! – обиженно сказала она и продолжала противным сварливым голосом. – Болтаю, – сказала она. – Да, от нас, в Лунном, иного и ждать нечего, мы люди маленькие.
Элесеуса, впрочем, это ничуть не тронуло, она сильно подурнела лицом, и ее беременность стала наконец заметна даже и для его детских глаз.
– Поиграй нам немножко на гитаре, – попросил он.
– Нет, – отрезала она. – Что я тебе хотела сказать, Сиверт: не придешь ли ты на несколько дней помочь Акселю ставить новую избу? Может, прямо завтра, когда будешь возвращаться из села?
Сиверт подумал.
– Ладно. Только у меня нет одежи.
– Я сбегаю нынче вечером за твоей рабочей одежей, так что к твоему приходу она здесь будет.
– Ну что ж, – сказал Сиверт, – разве что так.
Барбру необычайно оживилась:
– Вот хорошо бы! А то лето проходит, а избу надо бы покрыть до осенней непогоды. Аксель много раз собирался попросить тебя, да все случая не было. Нет, правда, хорошо бы ты сделал нам такое доброе дело!
– В чем смогу помочь – помогу, – сказал Сиверт.
На том и порешили.
Но тут, по совести, настала очередь Элесеуса обидеться. Он, конечно, понимает: Барбру молодец, что так заботится о себе и Акселе и старается найти помощника для стройки, но уж больно она идет напролом – ведь она здесь еще не хозяйка и не век же тому назад он сам целовал ее, эту самую Барбру. Совсем она бесстыжая, что ли?
– Да, – вдруг говорит он, – я еще приеду к тебе на крестины.
Она метнула на него быстрый взгляд – и с досадой ответила:
– На крестины? А еще говоришь, что я болтаю. Впрочем, когда мне понадобится крестный отец, я пошлю за тобой.
Что оставалось Элесеусу, как не улыбнуться смущенно; больше всего ему хотелось в этот момент поскорей убраться из землянки!
– Спасибо за кофе! – сказал Сиверт.
– Да, спасибо за кофе! – повторил Элесеус, но не встал и не поклонился – как же, очень нужно, злючка она, дрянь!
– Покажи-ка! – сказала Барбру. – У тех конторщиков, у кого я жила, тоже были серебряные пластинки на пальто, только побольше, – сказала она. – Ну, так, значит, ты придешь нынче, Сиверт, и переночуешь у нас? Я принесу твою одежу.
На этом и распрощались.
Братья ушли. Элесеус, стало быть, о ней не сожалел, к тому же у него в кармане были две крупные купюры! Братья старались не затрагивать грустных тем, ни странного прощанья отца, ни слез матери; они обошли Брейдаблик стороной, чтоб их там не задержали, и весело пошутили над этим плутовством. Но когда впереди завиднелось село и Сиверту надо было поворачивать назад, оба слегка приуныли. Сиверт даже сказал:
– А ведь, пожалуй, без тебя будет скучновато!
Элесеус принялся свистеть, и пристально рассматривать свои сапоги, и вытаскивать занозу из пальца, и искать что-то по карманам.
– Бумаги, – сказал он, – куда запропастились мои бумаги?
Но все равно ничего бы из этого не вышло, если б их обоих не выручил Сиверт.
– Счастливо! – крикнул он и, дав брату тумака, помчался прочь. Это помогло, они издали обменялись прощальными словами и зашагали каждый своей дорогой.
Судьба или случай. Элесеус возвращался в город на должность, которой у него уже не было, и тот же особый случай помог Акселю Стрёму заполучить помощника. Они начали ставить избу двадцать первого августа, а через десять дней она была уже и покрыта. Изба-то, правда, получилась небольшая и не больно высокая; только и радости, что деревянная, а не земляная, но вот для скотины на зиму выйдет великолепный хлев из того помещения, где до сих пор жили люди.
Третьего сентября Барбру исчезла. Совсем-то она не ушла, но ни дома, ни на дворе ее не было.
Аксель прилежно плотничал, стараясь приладить окно и дверь к новой избе, ему было ни до чего; но когда подошло время полудничать, а его никто не позвал к столу, он пошел в землянку. Никого. Он приготовил себе поесть и, пока ел, обратил внимание, что все платья Барбру висят на месте, стало быть, она просто куда-то вышла. Он вернулся к избе и еще некоторое время работал, потом опять заглянул в землянку – нет, никого. Должно быть, она где-нибудь прилегла отдохнуть. Он отправился на поиски.
– Барбру! – зовет он. Нету. Он ищет кругом построек, обходит кусты по краю участка, ищет долго, пожалуй с час, зовет – никого. Он находит ее очень далеко, она лежит на земле, скрытая кустами, у ног ее бежит ручей, она простоволосая и босая, к тому же вся спина у нее мокрешенька.
– Чего ты здесь лежишь? – говорит он. – Отчего не откликалась?
– Я не могла, – шепчет она, почти неслышно от хрипоты.
– Что это – ты упала в воду?
– Да. Я поскользнулась. О-ох!
– Тебе нехорошо?
– Да. Все уж позади.
– Позади? – спрашивает он.
– Да. Помоги мне добраться домой.
– А где же?..
– Что?
– А ребенка разве нет?
– Нет. Он был мертвый.
– Мертвый?
– Да.
Аксель медлителен и туго соображает, он стоит не двигаясь.
– Где он?
– Тебе незачем знать, – отвечает она. – Проводи меня домой. Он был мертвый. Я дойду сама, если ты поддержишь меня под руку.
Аксель несет ее домой и сажает на стул. Вода струится с нее.
– Он был мертвый? – спрашивает Аксель.
– Ты же слышал, – отвечает она.
– Куда ты его девала?
– Тебе обязательно надо его понюхать? Ты нашел чего поесть, пока меня не было?
– А зачем ты пошла к ручью?
– Зачем я пошла к ручью? Искала можжевельника.
– Можжевельника?
– Для посуды.
– Там нет можжевельника, – говорит он.
– Ступай работать! – сипло и раздраженно обрывает она. – Зачем я пошла к ручью? Ветки мне нужны были, чистить кастрюли. Я тебя спрашиваю, ты поел?
– Поел? – повторяет он. – Тебе очень плохо?
– Нет.
– По-моему, надо позвать доктора.
– Попробуй только! – отвечает она, встает и начинает искать сухое платье, чтобы переодеться. – Тебе больше не на что швырять деньги?
Аксель возвращается к работе, дело подвигается медленно, но он все-таки понемножку поколачивает и постругивает, чтоб она слышала; в конце концов он прилаживает раму, проконопатив ее мхом.
Вечером Барбру не садится ужинать, а хлопочет по хозяйству, доит коз и корову и только осторожнее обычного переступает через порог. Легла она, как всегда, на сеновале, и в те два раза, что Аксель ночью заходил ее проведать, спала крепко. Ночь она провела спокойно.