Клод Марк Камински – Тайный дневник Натальи Гончаровой (страница 9)
Подобно приговору Фатума у латинян или Мойр у греков, я тоже была обречена исполнить свою судьбу. Меня пожирала внутренняя отрава, как пуля, терзавшая Александра в его последние минуты.
А вот мужчины предпочитали трагедии Корнеля; эти трагедии представлялись уроками силы воли, преодоления себя, порождавшими героизм. Молодые люди воображали себя доном Родриго в «Сиде» и с воображаемой шпагой в руке декламировали:
– Сын, храбр ты или трус?
или же:
– Честь всех в свете благ дороже,
И будь граф Гормас жив, теперь я б сделал то же.
Затем, глядя друг на друга с ненавистью, гневно бросали:
– Рассей мое незнанье, дона Дьего знаешь ты?
Не требовалось больших усилий воображения, чтобы перенести ситуацию в «Сиде» на противостояние Александра с одной стороны и барона Геккерна и Жоржа Дантеса с другой. Барон – дон Дьего, слишком старый, чтобы отомстить за себя самому, просит сделать это своего сына Дантеса-Родриго!
Пьесы Корнеля идеально соответствовали воинственному реваншистскому духу, царившему при дворе, особенно среди офицеров, униженных Наполеоном в 1812 году, и в аристократических семьях, мечтающих позолотить свой фамильный герб.
Этот дух владел и кадетами, и офицерами, желавшими обратить на себя внимание императора.
Они всегда вызывались добровольцами на любое военное задание, стремясь покрыть себя славой и дослужиться до высших чинов.
Особенное рвение проявляли малоимущие офицеры из мелкопоместных дворян, стремящиеся подняться в придуманной Петром Великим «Табели о рангах»; согласно этой Табели, любой российский подданный оценивался по его достоинствам, а не по происхождению, что потрясало основы!
Меня поражала разница между нами, потомственными дворянами, и разночинным дворянством, порожденным императором. Особенно это было заметно на балах, в которых я принимала участие. Достаточно было прислушаться к их высказываниям и понаблюдать за их поведением. Одни сдержанные, скромные и деликатные – потомственные аристократы; другие витийствующие, шумные и хвастливые – недавнее дворянство.
Наша мать неукоснительно блюла это разделение… Она запрещала нам любые отношения или знакомства с этими «парвеню», этими «нуворишами», презрение к которым неизменно выказывала. Она с самой колыбели спланировала наше отрочество: подготовка к вступлению в высший свет; образцовая, почти военная муштра, направленная на нашу будущность молодых замужних дам. Мы получили одинаковое образование: утонченные прекрасные манеры, стереотипный язык, условные вежливые обороты, мимикрирующее поведение и, наконец, однотипные платья из разряда «шикарно и аристократично»…
Мать не выносила воображение, непосредственность и фантазию. Все должно быть сдержанно и бесстрастно. В этом душном обществе каждая из нас втискивалась в аристократический слепок своей касты.
В заключение я могла бы сказать, что у меня не было детства, не случилось и отрочества – мать сразу и беспощадно погрузила меня в мир замужней женщины.
Если бы мой будущий супруг Александр Пушкин не был одержим двумя интересами – юными девицами и неотложной надобностью порвать с холостяцкой жизнью – мы бы никогда не встретились, ибо ничто не предвещало мне, что наши пути пересекутся.
Должна заметить, что познакомилась я с ним при любопытных обстоятельствах…
4. Моя встреча с Александром
Первого октября 1828 года мне было шестнадцать лет и два месяца; как всегда в понедельник, я отправилась на урок танцев, который проходил у родителей Ольги, одной из моих подруг.
После окончания занятия, которое вел мсье Йогель, преподаватель танцев в Императорском Московском университете, у меня случилась удивительная встреча.
Каждую неделю этот знаменитый танцмейстер, которому отец Ольги платил огромные деньги, приезжал к ним на дом, предоставляя в наше распоряжение свой исключительный опыт.
Близкие будущих танцовщиц могли из зала ожидания наблюдать за уроком мэтра.
Я впервые была очень рассеяна, иногда поглядывала на публику. Какой-то мужчина не сводил с меня глаз. Его настойчивость волновала меня, но в конце концов мне удалось сосредоточиться на бесценных указаниях учителя, и вскоре я позабыла о зрителе.
После окончания урока я торопливо переодевалась, чтобы скорее возвратиться домой; моя крайне суровая мать не выносила ни малейших опозданий, ни каких-либо вольностей. Она тщательно подсчитывала, сколько времени мне необходимо, чтобы добраться до семейного очага, как в хорошую погоду, так и даже под дождем! И горе мне, если я не укладывалась в установленный срок, – меня ждала хлесткая пощечина и шквал вопросов, достойный императорских сбиров: почему, с кем, когда, где и так далее.
Выходя, я оглядела ожидающую публику в надежде увидеть кого-то из знакомых среди приехавших за своими детьми, и снова встретила взгляд того же мужчины, по-прежнему пристально меня рассматривающего; он улыбнулся мне, спокойный, уверенный в себе. Я была уверена, что он меня спутал с кем-то из девушек. Внезапно я заметила, что целый кружок собирается вокруг этого человека, одетого в огромную шубу из меха белого медведя! Если он желал выглядеть оригиналом, ему это удалось.
Мужчины и женщины расталкивали друг друга, чтобы приблизиться к нему и прикоснуться, как к идолу… Они называли его по имени-отчеству, перекрикивая друг друга: Александр Сергеевич, Александр Сергеевич…
Мое любопытство было возбуждено до крайности, но я по-прежнему не знала, кто этот человек. Подруги потешались надо мной. Он же все смотрел на меня, не отвлекаясь на окружающую суету, им же и вызванную. Его голубые сверкающие глаза были непроницаемы. К моему великому смущению, должна признаться, что не могла его узнать.
Наконец, Ольга сказала мне, что это господин Александр Сергеевич Пушкин, величайший поэт России!
Имя произвело на меня большое впечатление, но сам он мне совсем не нравился. К тому же он был намного старше меня и совершенно не походил на мужчину моей мечты; он не был ни доблестным Родриго Корнеля, ни опасным соблазнителем доном Жуаном Мольера, то есть ни одним из тех героев, которые, сойдя с книжных страниц, пробуждали мои девичьи фантазии.
Разумеется, он был уже знаменит; ходили слухи, что его любовных побед не счесть, но главное – за ним шла репутация опасного бунтовщика, которого император Александр I отправил в ссылку в Одессу, дабы утихомирить и отдалить от двора; новый император Николай Первый также не питал к нему доверия и установил пристальную слежку и за его передвижениями, и за перепиской.
Его происхождение не вызывало нареканий, в то время как сама личность внушала беспокойство…
5 апреля 1830 года он написал моей матери: «
Он отважился обратиться ко мне:
– Добрый день, мадмуазель, – сказал Александр, – умоляю извинить меня за настойчивые взгляды во время вашего занятия, но я вас узнал!
– Мы уже встречались? – наивно спросила я.
– Совершенно верно!
– Где же? – удивилась я. – Это невозможно, я бы обязательно помнила!
– Я встречаю вас каждый день у себя в голове, – улыбнулся Александр. – Не пугайтесь, мадмуазель… кстати, как ваше имя?
– Наталья Николаевна.
– Позволено ли мне представиться? Александр Сергеевич Пушкин. – Это поразительно, как вы похожи на Татьяну, героиню моего романа в стихах «Евгений Онегин», который я сейчас пишу.
Вступление было оригинальным; но я спросила себя, не прибегает ли он к той же уловке, знакомясь с любой молодой женщиной. Каждой из них, должно быть, льстило сравнение с музой знаменитого поэта.
– Подобное сравнение и хвала чрезмерны и незаслуженны, – крайне смущенная, ответила я.
Увы, его слова оказались пророческими, ибо если я действительно была Татьяной, то Александр оказался несчастным поэтом Ленским, убитым моим поклонником Жоржем Дантесом-Онегиным. Как если бы Александр предчувствовал и записал свою судьбу… Это воспоминание о случайной встрече, навсегда изменившей мою жизнь, преследует и волнует меня.
Я продолжила:
– Наверно, вы немного преувеличиваете, господин Пушкин.
– Нет, нет, и, если вам любопытно, могу вкратце рассказать сюжет; как вы собираетесь воротиться домой, вас кто-либо встречает?
– Нет, нет, я ворочусь пешком.
– Где вы живете?
– Рядом с Аничковым дворцом.
– Мне как раз по дороге, если пожелаете, я могу завезти вас.
Я обернулась к своей подруге Ольге, та послала мне чуть заметный одобрительный знак, показывая, что я могу принять приглашение без опаски.
Пока мы ехали, Александр с жаром излагал мне историю «Евгения Онегина»; его рассказ был таким волнующим, что потряс меня. Он великолепно изображал всех персонажей; за каждого говорил особым голосом, это было поразительно; он словно растворялся в своих созданиях, передавая каждый нюанс переживаний. Я видела его то Ленским, ранимым и ревнующим, то Онегиным, дерзким и насмешливым, то Татьяной, удивленной и отчаявшейся. Меня завораживал его теплый, неотразимый тембр; стихи текли, как жемчужины бесконечного ожерелья. Я чувствовала необычайное напряжение.