Клод Фаррер – Сочинения в двух томах. Том 1 (страница 58)

Когда чай бывал выпит, пирожные съедены, а венецианские бокалы пусты, кто-нибудь садился за рояль, в то время как Мандаринша, быстро поддававшаяся известному «недомоганию» курильщиков, слишком долго лишенных снадобья, уже раскладывала за ширмой свою циновку и распаковывала походную курильню, умещавшуюся в одной только коробке. Сент-Эльм не без пышности называл эту черную лакированную коробку саркофагом. Потом серые клубы дыма начинали виться над створками ширмы; и в те мгновения, когда музыка прекращалась, курильщица немного хриплым голосом бормотала стихи, которые она читала на редкость правильно. Лоеак в это время обычно ложился на циновку близ Мандаринши и смотрел, как ее, похожие на изогнутый лук, губы шевелились, гармонично произнося гармоничные слова.

Так протекали часы.

…Когда Мандаринша и Лоеак вошли в гостиную, туда только что был внесен поднос с чаем. Селия, девица искушенная в этом деле, старалась угодить своим гостям.

Лоеак похвалил ее:

— Просто невероятно, дорогой друг! Можно подумать, что вся ваша юность прошла в том, что вы подносили полные чашки, сахар, вино и пряники почтенным старичкам, посещавшим вашу матушку.

Он шутил по своему обычаю: ни одна черточка его лица не улыбалась. Тем не менее уже то, что он шутил, значило очень и очень много. Л’Эстисак бросил на него через стол изумленный взгляд. Селия же, казалось, не поняла; она вовсе не смеялась, а слегка покраснела и отвернулась.

Рабеф, наблюдавший за ней, подошел к ней:

— Прошу вас, детка, второе издание, пожалуйста!

Она поспешила вернуться к чайнику и сахарнице, а врач последовал за ней, протягивая свою пустую чашку.

— Как вам жарко! — сказал он вполголоса.

Его взгляд не отрывался от ее пылавших щек.

— О! — сказала она. Это удивительно… Не знаю, что со мной только что произошло.

Он прошептал так тихо, что она не услышала:

— А я, быть может, знаю.

Потом он прибавил, погромче:

— Ваши царапины почти незаметны.

Она снова покраснела. На ее матовой коже малейшие впечатления отражались алым цветом.

— Нет! Они еще заметны, к сожалению!

— Почему «к сожалению»? Они вовсе не так некрасивы, эти… едва заметные царапины. Пять или шесть слабеньких полосок, напоминающих черточки, проведенные белой пастелью.

Она покачала головой:

— Но они так смешны… Когда я подумаю, что я дралась, как торговка. Я, Селия, которая так хорошо разливает чай?!

И на этот раз она рассмеялась.

Л’Эстисак сел за рояль.

— Доре, вы споете, моя дорогая?

Маркиза любила заставить просить себя:

— Но я ровно ничего не знаю. И я говорила вам это уже не раз!

— А эти ноты?.. Я вижу на этажерке все ваши любимые оперы.

— Да, — сказала Селия, — я нарочно побывала вчера у торговца нотами. Прошу вас, Доре: большую арию из «Луизы»!

— Я так сильно простужена.

Герцог уже перелистывал клавир…

— Попробуйте спеть это.

Он взял аккорд и проиграл мелодию правой рукой:

— Узнали? — Темница, из «Афродиты».

— Слишком трудно! Мне этого ни за что не спеть.

Селия снова вмешалась:

— Если вы споете, я обещаю вам сюрприз!

— Начнем… — и Л’Эстисак заиграл аккомпанемент. В то время как за ширмой развернутая циновка Мандаринши тихонько поскрипывала на ковре.

Доре кончила петь.

Последнюю ноту сопровождали шумные аплодисменты. Лоеак, Сент-Эльм и Рабеф хлопали в ладоши, а курильщица, не менее восторженная или любезная, колотила концом своей трубки из слоновой кости о лакированное дерево подноса.

Доре извинялась с приличным случаю смущением. Но лукавый Л’Эстисак оборвал ее скромничание:

— Кстати, дорогой друг, когда вы дебютируете?

И маркиза сразу попалась на удочку.

Сказать правду, в Тулоне все знали, что Доре с осени уже искала ангажемента в провинцию, который дал бы ей возможность опередить официальную дату, слишком отдаленную для ее нетерпения.

— Мне следовало бы много серьезнее заняться всем этим, — закончила она. — А не сидеть здесь, где никто не станет искать меня. Но покинуть Тулон в разгар зимнего сезона!..

Все молча слушали ее. И все стали думать о своих проектах на ближайшее будущее. Сент-Эльм первый прервал молчание:

— Покинуть Тулон в разгар зимнего сезона! Разумеется, это невесело. Тем не менее…

Кто-то спросил его:

— Вы назначены к отплытию?

— Да, к сожалению. Мое имя стоит третьим в списке назначенных в колонии. Не пройдет и месяца, как я буду уже за морем.

Сент-Эльм повернулся к ширме, откуда раздалось легкое шипение трубок Мандаринши:

— И оттуда я буду присылать вам шелка, червленое серебро!.. Только вместо пышного Тонкина я, быть может, буду назначен в какую-нибудь пустынную Сенегалию или в болотистый Судан.

Рабеф, забившийся в кресло в стороне от других, внезапно вмешался в разговор.

— Ба! — сказал он. — Судан, Сенегал или Тонкин — для меня это все одно. По мне, только бы я был далеко отсюда…

— Далеко? — переспросил Л’Эстисак. — Но ведь вы и приехали издалека, как мне кажется!

— И туда же отправлюсь.

— Как так?

— Мой отпуск истекает тридцатого марта: я согласен на любое назначение.

— Другими словами, возвратившись из Китая, вы готовы отправиться на Таити?

— На Таити, в Мадагаскар или в Гвиану, все равно куда!

— Вам до такой степени не нравится Франция?

— Да. Я потерял родину. Я не чувствую себя дома.

Маркиза Доре удивленно подняла голову:

— Не дома? Откуда же вы родом, доктор?

— Оттуда же, откуда Л’Эстисак, сударыня: мы оба, смею сказать, односельчане.

— И вы не чувствуете себя дома во Франции? Вот уж действительно!..