Клод Фаррер – Корсар (страница 84)

Так поступила она, ко всеобщей превеликой радости, при захвате купца из Кадиса, нагруженного индиго и кошенилью, каковой купец не оказал никакого сопротивления; но, конечно, послужил бы источником опасной болтовни, если бы хоть один из его матросов вышел невредимым из этой переделки. И вот в тот миг, когда собирались устранить эту опасность, Хуана, вдруг рассмеявшись, приказала корсарам выдвинуть наружу на купце, через вырез в борту, ведущий к выходному трапу, длинную доску, наподобие сходен, — сходен, понятно, ни к чему не примыкавших, а лишь возвышавшихся над открытым морем, — затем приказала пленникам немедленно убираться по этим сходням, угрожая содрать с них живьем кожу и терзать калеными щипцами и расплавленным свинцом, если они будут мешкать. Только один заколебался и был мгновенно предан таким пыткам, что остальные поспешно бросились к сходням, предпочитая утонуть. И было очень забавно смотреть, как они тонут, так как матросы из Кадиса, хорошо плавая, долго держались на воде, раньше чем пойти ко дну, и, как Хуана это правильно предвидела, на них напали акулы…

Но попозже, когда покончено было с боями и сечами, когда призовые суда, должным образом разграбленные, начисто очищенные от всего того, что служило им экипажем, и, наконец, подожженные, отходили по воле ветра и удалялись в ночь, как огромные блуждающие факелы, озаряя море, прежде чем в него погрузиться, — тогда хмельная, пьяная кровью, со сладострастно раздраженными до предела нервами, Хуана, с внезапным нетерпением, поспешно удалялась в свою каюту, бросив быстрый взгляд на Тома, служивший и призывом, и повелением…

И не было случая, чтобы Тома ослушался ее…

В такие вечера опьяненный своей победой «Горностай» спешно выбирался в открытое море, где нечего было больше опасаться, и затем, в случае хорошей погоды, что почти всегда бывает в этих краях, вверялся океану, убрав все паруса, подняв на мачты тридцать огней из страха перед абордажем и принайтовив румпель, чтобы ни одному матросу не надо было беспокоиться насчет курса, вахты и маневрирования. И если какие-нибудь суда, проходя неподалеку, замечали вдруг этот вынырнувший из ночной тьмы или тумана странный и поразительный корабль, весь освещенный, с которого неслись бесчисленные крики, песни, смех и богохульства, — весь галдеж ста двадцати пьяных пиратов, продолжавших пить, играть и вопить до зари, — то перепуганные эти суда поспешно поворачивали и спускались до полного бакштага, чтобы бежать скорей, вообразив, что увидели призрачный корабль Летучего Голландца и его проклятую команду, которую даже ад, как известно, отказался принять…

V

В лето господне 1683-е, к концу весны, случилось, что капитаны-флибустьеры, Граммон, Ван Хорн и Лоран, задумали напасть на город Веракрус, что в переводе значит «истинный крест». Расположенный у Мексиканского залива, он был столицей королевства Новой Испании, — будучи построенным целиком из прекрасных тесаных камней, со множеством дворцов, особняков, садов, а также со множеством подвалов, и складов, и различных пакгаузов, в которых богатые испанцы бережно хранят свои сокровища. Бесспорно, взятие такого города могло сторицей возместить Флибусте неудавшееся прошлогоднее предприятие, направленное против Пуэрто-Бельо, когда панамский флот рассеял авантюристов, собравшихся ради этого похода у островка Старого Провидения, — неудача, за которую, впрочем, Тома-Ягненок отомстил уже, как известно, разгромив арьергард этого же флота.

И на этот раз на острове Вака был подписан договор, согласно которому губернатор Кюсси, как и прежде, старался отбить у Флибусты охоту к грандиозным экспедициям… Мало того, сделавшись снова весьма придирчивым за последние месяцы, он опять, как и прежде, начал упорно отказывать в выдаче всяких указных грамот и каперских свидетельств и даже из страха, что их дурно используют, простых разрешений на охоту и рыбную ловлю, облегчавших флибустьерам приобретение ими пороха, свинца и всяких боевых припасов. К тому же дело было серьезное: четыре тысячи старых солдат стояли гарнизоном в Веракрусе, а пятнадцать тысяч пехоты и кавалерии, расквартированных в окрестностях, могли, в случае надобности, явиться на помощь, потратив на это не больше полусуток. Капитан Граммон, главнокомандующий экспедиции, пожелал поэтому заручиться содействием всех доблестных людей, какие только и могли к нему примкнуть, и, несмотря на такой большой приток народа, требовать от каждого строжайшей тайны.

Начальники-флибустьеры, держа военный совет перед тем, как сняться с якоря, были поэтому крайне удивлены весьма неожиданным появлением господина де Кюсси Тарена, собственной персоной, который, Бог его знает каким образом пронюхав все, совершенно неожиданно покинул свою резиденцию на Тортуге и отправился еще раз сказать капитанам Флибусты, до какой степени он не одобряет этого нового воинственного проекта и какова на этот счет королевская воля, с каждым днем все более решительная и гневная.

По обыкновению учтивые и почтительные капитаны выслушали его. Они были здесь в полном сборе, а именно: помимо трио — Граммона, Ван Хорна и Лорана де Граафа, — Тома Ягненок, Краснобородый, уроженец Дьеппа, гугенот с Олерона и даже Мэри Рэкэм, одетая, как всегда, в мужской костюм. Из всех доблестных корсаров, которых когда-либо знавал Тома, один лишь венецианец Лоредан не откликнулся на призыв. Впрочем, больше года его уже нигде не было видно. И никто не знал, и Мэри Рэкэм не больше всех остальных, что случилось с этим странным человеком, одним из самых таинственных, каких знавала Флибуста.

Между тем господин де Кюсси Тарен говорил с большой силой и красноречием. Напомнив сначала все услуги, которые он в течение стольких лет оказывал Братьям Побережья, и то, как он изощрялся для того, чтобы подольше отсрочить исполнение приказаний, идущих из Парижа и Версаля, он объявил, что далее невозможно вести дело таким образом и что король, твердо решив пресечь непослушание и заставить повсюду уважать мир, подписанный им с кузеном своим королем Испании, только что принял грозное решение послать в Вест-Индию несколько своих фрегатов, которым надлежит действовать силой, если уговоры окажутся бесполезны.

Услышав это, капитаны переглянулись. Они медлили с ответом, не решаясь на открытое возмущение, но и не желая отступаться от своих намерений. Наконец, командующий Граммон как будто нашел лазейку:

— Эх, сударь, — сказал он, — как узнает король, что мы собираемся захватить Веракрус, когда даже собственные наши братья не все об этом осведомлены? Этого не может быть. И я уверен, сударь, во всем этом вами руководит ваша, всем нам хорошо известная, душевная доброта, не терпящая мысли о насилиях, которым могли бы при данных обстоятельствах подвергнуться испанцы. Но, клянусь вам честью флибустьера, мы обойдемся без всяких насилий, потому что план наш так хорошо составлен, что мы окажемся победителями, не сделав ни единого выстрела, и испанцы даже и не заметят, как мы их разграбим и возьмем с них выкуп. Согласитесь, что лучше нельзя и придумать.

Все поспешили громко расхохотаться. Но губернатор оставался строг:

— Шутки в сторону, — холодно сказал он, — король не хочет больше ни каперства, ни завоеваний. Мир есть мир. Такова его воля. И тем, кто дерзнет его ослушаться, может не поздоровиться! Так и знайте.

Снова замолкли все капитаны. Даже сам Граммон смолчал, хоть он был весьма речист и за словом в карман не лазил. Дело в том, что, откровенно говоря, с волей короля мудрено было шутить. Одну минуту господин де Кюсси Тарен считал уж было себя победителем.

Но тут поднялся Тома. И все до единого удивленно посмотрели на него, так как Тома-Ягненок мало или ничего не говорил, помимо исключительных случаев. Особенно за последний год он, никогда не бывший очень веселым и склонным к болтовне, стал на редкость мрачным. И из всех собравшихся на совет он один не раскрывал еще рта.

Однако же он заговорил своим грубым, несколько хриплым голосом. И никто не решился его перебить, так как слава его была теперь огромна; и никто из начальствующих флибустьеров, здесь присутствовавших, не посмел бы оспаривать у него первенства.

— Король, — сказал он, — принял меня самого, в свое время, в своем Сен-Жерменском замке и осыпал милостями. Понятно, стало быть, что я являюсь самым верным его подданным и всем сердцем стремлюсь за него умереть. Именно для того, чтобы дать ему достойное и кровавое доказательство своей верности, я и хочу поскорее водрузить его знамя в этом Веракрусе, которому надлежит быть французским, а не испанским, принимая во внимание, что такой великий король рожден, конечно, для того, чтобы повсюду быть властелином.

Восхищенное таким ответом, столь же прекрасным, как и находчивым, собрание разразилось единодушными аплодисментами. Один лишь господин де Кюсси не присоединился к общему одобрению. Он повернулся к Тома и с любопытством смотрел на него, ответив лишь жестом руки в виде приветствия. Но последнее свое возражение он пожелал адресовать всей Флибусте, дабы не длить сверх меры излишние споры:

— Господа, — сказал он, — я не намерен с вами препираться. Я хотел лишь довести до вашего сведения волю его величества. Итак, покончим с этим. Позвольте мне только еще раз воззвать к вашему благоразумию; заклинаю вас самих вернуться к исполнению долга. Я предвижу уже королевский гнев, готовый пасть на ваши головы. И, вы знаете, гнев этот разит быстрее и ужаснее грома. Прощайте, господа.