Клод Фаррер – Корсар (страница 53)

Не обращая внимания на оскорбления, Тома спросил:

— А твои родители ехали с тобой? Взял я их в плен? Или убил?

Но она залилась горделивым смехом:

— Сумасшедший!.. Если бы они были здесь, так это они бы тебя взяли в плен и тут же повесили на твоем собственном рее. Двадцать таких бандитов, как ты, не испугали бы ни моего отца, ни моего брата, ни того храбреца, который будет моим мужем.

Тома узнал всегдашнее испанское хвастовство, которое он привык неизменно встречать всегда и всюду. Призвав собственную гордость, он пожал плечами.

— Ни один человек твоего племени, — проворчал он, — никогда не встречал меня без страха и горя!

И так как она еще сильнее засмеялась, желая скрыть свою ярость и обиду, он решился взглянуть ей в лицо.

— Если б они были такими храбрыми, твои земляки, ты разве была бы здесь? В сегодняшнем бою я победил их больше тысячи, а моих молодцов было меньше ста!..

Она раскрыла рот, чтобы ответить. Но он решительно приказал ей молчать.

— Молчи! И помни, что ты — моя пленница.

Она проглотила обиду. И они оставались так друг против друга, онемевшие, полные ненависти…

Погодя она сделала усилие над собой и снова заговорила. Она сказала:

— Мой отец заплатит тебе большой выкуп за меня, и ты сможешь удовлетворить свой пиратский аппетит!

Но он возразил, смотря на нее сверху вниз, со странным выражением в своих больших глазах цвета бегущей волны:

— А кто тебе сказал, что я приму выкуп за тебя?

Впервые он увидел, что она вздрогнула.

— Тогда, — сказала она, — что же ты намерен со мной сделать?

Он колебался несколько долгих секунд, и щеки его побагровели. Но она продолжала презрительно покачиваться на полусогнутых руках. Вдруг он бросился на нее, как пьяный, подмял ее под себя, сжимая до боли ее плечи в своих мощных, как тиски, матросских руках, и опрокинул ее на койку, крича:

— С тобой вот что я сделаю!

Он воображал, что сейчас же ею овладеет. Но она не поддавалась, как не поддалась и раньше, сжимая ноги и отворачивая голову, чтобы избежать его поцелуев. Он боролся некоторое время, выпустив одну ее руку, чтобы обхватить ее за пояс, и продолжая мять это нежное тело своими стальными пальцами. Но девушка сопротивлялась с такой гибкостью, что его грубые нападения оставались безуспешны. И, наконец, она сумела так воспользоваться своей свободной рукой, что он сразу зарычал от боли: она ударила, оцарапала или ущипнула его в чувствительном месте.

— Потаскуха! — закричал он, ослепленный яростью и болью. — Сука! Потаскуха! Ты недолго будешь торжествовать! Ты будешь моей, или я подохну, клянусь пресвятой Девой Больших Ворот! Хотя бы мне для этого пришлось принайтовать тебе руки и ноги к четырем углам койки и так вытянуть найтовы, чтобы тебя живой четвертовать.

— Посмей! — закричала она, сверкая глазами. — И твоя дева, как ее там, собачья дева, дева язычника, не одолеет Смуглянки из Макареньи, которой я посвятила свою девственность и которая ее защитит против всех разбойников твоей породы!

Она перевела дыхание. Она запыхалась от борьбы, и грудь ее тяжело вздымалась, приподымая черную шаль, завязанную по севильской моде крест-накрест над юбкой. Затем она продолжала более спокойно, но не менее решительно:

— Невинная и останусь невинной, знай это! Мое благородное тело не для мужика! Ты меня не возьмешь ни силой, ни хитростью. Если ты выпустишь меня на свободу, ты получишь большой выкуп! Если нет, то ничего не получишь, ни денег, ни меня! Так и знай!

Он стоял теперь в глубине каюты, скрестив руки, превозмогая свою боль. Невозмутимо выслушал он вызов пленницы. И очень холодно ответил:

— Сама ты вот что знай: я здесь владыка, я один, после Бога, я всегда поступал и буду поступать так, как мне заблагорассудится; ты моя пленница и моя раба, пленницей моей и рабой ты и останешься, овладею я тобою или нет, безразлично; никогда я не возвращу тебя к твоим родным.

Она вскочила на ноги, прошла три шага ему навстречу, почти коснулась его и, смотря ему прямо в глаза, крикнула:

— Тогда тем хуже для тебя!

Он ответил:

— Тем хуже для тебя самой!

Затем он вышел, оставив ее одну в каюте, и снова запер дверь за собой. А сам отправился лечь в пустую теперь постель Луи Геноле.

III

Спустя три дня, при восходе солнца, фрегат в сопровождении галиона бросил якорь в гавани Тортуги под защитой пушек западной батареи и высокой восточной башни. На берег высыпало множество народа, чтобы полюбоваться небывалым призом и подивиться тому, как двадцатипушечный корсарский фрегат захватил линейный корабль, в четыре раза лучше вооруженный и в десять раз более сильный по типу. Особенно поражались, что после такого сражения, поневоле упорного, у «Горностая» не было ни одной порванной снасти, ни одной пробоины в корпусе. И присутствовавшие здесь флибустьеры, так же как и все другие моряки, привычные к морским битвам, чувствовали, как у них возрастает уважение, которое они давно питали к Тома Трюбле и его потрясающему искусству в боях.

Господин д’Ожерон, губернатор, не стал даже дожидаться, пока победитель явится к нему с визитом и засвидетельствует свое почтение. Он поторопился подъехать сам на своем вельботе к борту «Горностая» и радостно бросился в объятия Тома, приветствуя его и от собственного имени, и от имени короля, который не преминул бы возрадоваться, увидев, что один из его подданных, гражданин доброго города Сен-Мало — столь славного и верного — одержал такую победу над врагами государства. После чего покрытые славой Тома Трюбле и Луи Геноле и несколько их товарищей по оружию отправились с губернатором торжественной процессией поблагодарить, как должно, Бога к часовне, заменявшей на острове и церковь, и собор. Тома пожертвовал этой часовне все то, что вез с собой на галионе испанский архиепископ: богатые облачения — эпитрахили, мантии и ризы, и церковную утварь — кресты, дароносицы и чаши. Что касается самого архиепископа, то его заставили присоединиться к процессии и даже стать во главе ее, самому совершить богослужение и пропеть Те Deum в ознаменование поражения его сородичей. Он выполнил все это самым учтивым образом.

Попозже перешли к не менее важным делам. Вопрос о пленных пока был отложен. Удовольствовались тем, что свезли всех их на берег и поручили их охрану господину д’Ожерону, который наполнил ими свои тюрьмы, а самых здоровых поставил работать на своих плантациях. Все это до той поры, пока не определится общая сумма выкупа. С одним только архиепископом из Санта-фе обошлись очень милостиво: его выпустили на свободу и даже отвезли с почетом в испанский порт Сантьяго, на остров Куба. Архипастырь был этим очень тронут, хотя и заявлял, что его без ножа зарезали, потребовав с него выкуп в шестьдесят шесть тысяч испанских дукатов, равных ста тысячам французских ливров, и не уступая ни единого су, вместо того выкупа — в пять раз меньшего, который он вначале предлагал. Настоятели, каноники, архидиаконы и священники, сопровождавшие его высокопреосвященство, были все задержаны на Тортуге в качестве поручителей за выкуп. Исключение сделали только для прелестного мальчика из церковного хора, которого архиепископ усиленно просил оставить при нем «для помощи в богослужении», как он говорил. На это охотно согласились, тем более, что господин д’Ожерон через свою тайную разведку узнал, что этот столь любимый маленький певчий не кто иной, как собственный сын прелата. Порядочные люди посовестились бы отнять ребенка у отца, особенно раз не было никакой необходимости прибегать к такой строгой и жестокой мере.

Между тем починка галиона шла своим чередом. На Тортуге не было недостатка ни в мачтах, ни в реях, ни в оснастке всякого рода. Весь попорченный или разрушенный малуанскими ядрами такелаж был очень скоро восстановлен и возобновлен. Не прошло и двух недель, в одно прекрасное утро к Тома Трюбле явился Луи Геноле с отчетом: все закончено, и галион может хоть сейчас же поднять паруса, все на месте до последнего гвоздика. Оставалось, значит, решить только вопрос о команде.

— Капитан Луи, — произнес Тома, — я хочу предоставить это на полное твое усмотрение, что и естественно, не правда ли?.. Ведь ты для нашей обоюдной пользы отведешь во Францию наш приз… Как же ты думаешь? Какая должна быть команда на таком корабле?

Луи Геноле покачал головой.

— Капитан Тома, — сказал он, — господин Кольбер, знающий толк в этом деле, не пустил бы в море корабль такого тоннажа меньше, чем с двумястами пятьюдесятью матросами и ста двадцатью солдатами, должным образом внесенными в корабельный список.

— Яс тобой согласен, — подтвердил Тома.

— Но у нас, — продолжал Геноле, — нет ни двухсот пятидесяти матросов, ни ста двадцати солдат. У нас осталось, считая всех, кто хоть на что-нибудь способен, пятьдесят четыре человека. Не могут ведь идти в расчет наши восемь раненых и увечных, которые сейчас не в силах даже шкота вытянуть.

— Да, — сказал Тома. — И хотя пятьдесят четыре славных малуанских молодца стоят во время абордажа ста двадцати солдат и двухсот пятидесяти матросов, даже больше, — на галионе это узнали, если не знали раньше, — однако же правда и то, что для управления парусами четырех мачт, из которых самая высокая в тридцать пять сажен, и для обслуживания шестидесяти четырех пушек в четырех батареях, по два на каждом лаге, пятьдесят четыре молодца составляют всего лишь пятьдесят четыре молодца, или сто восемь рук, для работы. У тебя совсем не будет лишка, брат мой, Луи! Поэтому бери всех! И оставь меня одного на нашем «Горностае». Меня одного хватит, чтобы уберечь его в этой надежной гавани. Впрочем, в случае надобности, кто мне мешает набрать себе бравых авантюристов Флибусты. Немногие откажутся заключить договор с Тома Трюбле.