Клод Фаррер – Корсар (страница 16)

Она вдруг засмеялась.

— Мисс Вэн, в этот иллюминатор проникает необыкновенно японский запах… Я знаю, что вы его не любите… Возьмите, пожалуйста, вапоризатор и побрызгайте… Да, везде, хорошенько… И на постель, и на меня…

Мисс Вэн, покорная и молчаливая, нажала пружинку золотого флакона. Под свежею ласкою духов м-сс Гоклей выпрямила и выгнула свое гибкое тело: кончики груди у нее встали под прозрачным шелком рубашки.

Фельз провел рукой по лбу и закрыл глаза.

Снова прозвучал звонкий смех м-сс Гоклей.

— Довольно… поставьте на место!.. Мне теперь совсем хорошо… Который час?..

— Половина первого.

— Я думаю, что вам обоим хочется спать…

Ответа не было. Мисс Вэн медленно убирала флакон. Неподвижный Фельз так и не открыл глаз.

— Да… — резко сказала вдруг м-сс Гоклей. — Вы, наверно, устали. Спокойной ночи!

Они оба покорно подошли к постели. М-сс Гоклей протянула правую руку. Мисс Вэн неожиданным жестом вдруг поцеловала ее в открытую ладонь. Фельз едва прикоснулся к кончикам пальцев.

— Спокойной ночи… — повторила м-сс Гоклей.

У дверей Фельз посторонился, чтобы пропустить молодую девушку.

— Франсуа!.. — внезапно окликнула его м-сс Гоклей. — Останьтесь на минуту… Вы мне нужны.

Мисс Вэн была уже за дверью. Она, верно, очень неловко захлопнула ее, потому что щеколда громко стукнула…

Фельз приблизился шага на три. Розовый свет электрических ламп упал на его побледневшее лицо.

М-сс Гоклей улыбалась.

— В сущности, мне прямо совестно удерживать вас, когда вы так устали… Может быть, вам лучше лечь спать, как мисс Вэн?

Он был совсем близко у постели. Он вдруг стал на колени перед постелью, взял небрежно лежавшую руку в свои и страстно прильнул губами к теплому телу ниже плеча:

— О, Бетси! Может быть, вы сегодня, в виде исключения, не заставите меня слишком страдать?..

Она наклонила к нему голову:

— А вы уверены, что вам не приятнее будет вернуться в свою каюту и делать там наброски этих улиц, похожих на аметисты, нет?..

XV

На другой же день м-сс Гоклей поехала с Фельзом к маркизе Иорисака, вернее, она повезла его туда.

По обыкновению, маркиза Иорисака встретила своих гостей как нельзя более любезно. Но официальный предлог посещения не удался: не было и речи о том, чтобы начинать портрет «в костюме». Маркиза — хотя и заранее предупрежденная — была одета в свое самое изящное парижское платье. А когда Фельз упрекнул ее и напомнил об обещании надеть японскую одежду, она ему ответила, что в последнюю минуту не хватило решимости надевать старые лохмотья…

— Я, впрочем, очень довольна, что у вас не хватило решимости, — заявила м-сс Гоклей, — потому что вы, наверно, гораздо обаятельнее в этом туалете.

Два часа пролетели в милой болтовне. М-сс Гоклей доставляло необыкновенное удовольствие слушать английские слова из узких и накрашенных губок азиатской дамы, а маркиза Иорисака поддавалась излияниям своей новой подруги со странной смесью покорности и кокетства.

Фельз был угрюм и кроме односложных междометий не вносил в разговор ничего. Но когда наступило время уходить, он начал настаивать на том, чтобы опять увидаться, но с тем, чтобы это уже был настоящий сеанс.

Это было в среду, 3 мая. Сеанс назначили на пятницу, 5 мая. Но и тут произошло то же самое. Маркиза в это утро получила с французским пароходом посылку от своего портного и, конечно, не могла отказать себе в удовольствии показать м-сс Гоклей «последнюю модель с Рю де-ла Пэ».

— Я думаю, — сказала м-сс Гоклей, — что ни одна женщина ни в Париже, ни в Нью-Йорке не была бы так очаровательна в этой модели, как вы.

Фельз, разочарованный во второй раз, не вымолвил ни слова. Но вид у него был такой мрачный, что в последнюю минуту маркиза отвела его в сторону:

— Дорогой маэстро, — сказала она по-французски, — мне стыдно, что я не сдержала своего обещания… Я вижу, что вы сердитесь на меня… Да, да, я вижу… и вы правы. Но я искуплю свою вину. Послушайте: приходите один — как для того портрета — приходите завтра… И я клянусь вам, что на этот раз я буду позировать, как вы хотите…

М-сс Гоклей подошла:

— Вы секретничаете?

— О, нет… Я только извинялась перед маэстро, потому что я чувствую, что никогда не посмею показаться вам на глаза в простой японской одежде — такой некрасивой… Вам, наверное, не понравится… И чтобы он простил меня, я предложила попозировать ему как он хочет, но когда-нибудь, когда вас не будет…

— Завтра, — сказал Фельз.

И в глубине души почувствовал восхищение маленькой японской дипломаткой. М-сс Гоклей, польщенная, улыбалась:

— Да… Это очень хорошо… Я тоже предпочитаю видеть вас в изящных туалетах… Так пусть маэстро придет к вам завтра один — я не приеду. Но послезавтра я приеду одна, а он не приедет… Так мы будем квиты.

Она задумалась на минутку:

— Я, между прочим, убеждена, что, несмотря на варварский костюм, портрет будет превосходным: настоящий талант Франсуа Фельза именно направлен на странности…

Она опять призадумалась:

— Но скажите, будет ли прилично и дозволено обычаями этой страны, чтобы у вас в доме бывал мужчина в отсутствие вашего мужа?..

— О!.. — беспечно воскликнула маркиза Иорисака.

XVI

— Хотите, — предложила маркиза Иорисака, внезапно покраснев под своими румянами, — хотите, чтобы я вам позировала, совсем как настоящая аристократка былых времен? Я это сделаю, чтобы доставить вам удовольствие, и еще потому, что вы обещали мне спрятать этот портрет в тайниках вашей парижской мастерской и никому его не показывать… Да, я вспомнила, что здесь есть кото, и я буду делать вид, что играю на нем, пока вы будете писать. На старинных какемоно жены даймио часто так изображались — за своим кото, потому что кото считался исключительно благородным инструментом…

С прической из гладких широких бандо, в одежде из темно-синего китайского крепа, на котором выделялись гиерати-ческие белые розетки «мои», маркиза Иорисака, в своей парижской гостиной, между роялем и зеркалом в стиле помпадур, казалась ожившей драгоценной архаической статуэткой, какими украшали легендарные императоры свои дворцы из чистого золота, и какие теперь печально стареют в банальных галереях европейских музеев между занавеской из красного репса и тремя оштукатуренными стенами.

Фельз писал молча, с энтузиазмом… Его натурщица приняла позу и сохраняла ее с азиатской неподвижностью. Она сидела на коленях, на черной бархатной подушке; распахнутое спереди платье, разлетаясь, ложилось кругом нее, и высвобожденная из рукава, широкого, как юбка, маленькая ручка, вооруженная крючком из слоновой кости, дотрагивалась до струн кото.

— Вы не устали?.. — спросил Фельз после доброго получаса.

— Нет. Когда-то у нас была привычка вот так на коленях просиживать бесконечно долго…

Он продолжал писать, и его усердие не ослабевало. В эти полчаса на полотне появился прелестный набросок.

— Вы бы должны были играть по-настоящему, а не только делать вид, что играете… Мне нужно, чтобы вы играли… для выражения лица.

Она вся задрожала:

— Я не умею играть на кото…

Но он поглядел на нее:

— Поистине — когда умеют так склонять колени на подушку из Осаки, трудно поверить, чтобы не умели играть на кото…

Она опять покраснела и потупила глаза. Потом, уступая магнетической власти его воли, которой она поддавалась, тихо начала перебирать звучные струны.

Полилась странная мелодия.

Фельз с нахмуренными бровями, с пересохшими губами, с каким-то ожесточением водил кистью по яркому полотну. И под этой волшебной кистью набросок точно оживал.

Теперь кото звучал громче. Осмелевшая рука невольно вызывала из него все с большей страстностью таинственный ритм, так отличающийся от всех ритмов, известных Европе. А склоненное личико постепенно озарялось беспокоящей улыбкой тех созерцательных идолов, которых древняя Япония выделывала из нефрита или слоновой кости.

— Пойте!.. — почти резко приказал художник.

Узкие накрашенные уста послушно запели. Песня была странная: скорее какая-то неясная мелодия, начинавшаяся и кончавшаяся шепотом. Кото продолжал ее заглушенные звуки, подчеркивая иногда более резким аккордом непонятные слова. Несколько минут длилась эта необычная музыка. Потом певица замолкла — и казалось, что она в изнеможении.

Фельз, не поднимая головы, спросил почти шепотом:

— Где вы этому научились?..

Ответ был словно во сне:

— Там… когда я была совсем, совсем маленькая… В старом замке Хоки, где я родилась… Каждым зимним утром, перед зарей, как только служанки открывали «шоджи»[18] и ледяной ветер с гор прогонял мой сон и заставлял меня вскочить с тоненького тюфяка, который мне служил вместо кровати, мне приносили кото для занятий. И я играла до восхода солнца. А потом я выбегала босиком в большой двор — даже когда был снег — и смотрела, как мои братья упражнялись в фехтовании на мечах… и сама упражнялась в фехтовании на алебардах, потому что такое было правило. Длинные бамбуковые лезвия стучали, скрещиваясь… Надо было молча выносить жгучие удары по рукам… и снег, и холод… А после урока прислужницы надевали на меня парадные одежды, и я шла упасть ниц перед моим отцом. Я его всегда находила на женской половине… Потом он брал меня с собой, чтобы я принимала приветствия самураев, оруженосцев и другой челяди… Переливались складки красивых шелковых одежд, лакированные ножны мечей сталкивались с лакированными ножнами кинжалов… О… я желала в сердце моем, чтобы все осталось таким на тысячу веков…