Клио Кертику – Собор темных тайн (страница 2)

Ализ напоминала мне о закатах над Темзой, о туманных вечерах в кампусах Кембриджа, об утреннем кофе, за которым я забегал в знакомую пекарню, и немного даже о тишине романтических вечеров. Я со своей внимательностью к деталям и постоянными попытками проанализировать чужие действия всегда подмечал в ней противоречия. Она обожала гортензии, о чем не раз говорила, хотя сама походила на красную дикую розу. Она будто бы ненавидела часы и их тиканье, но всегда приходила ровно ко времени. Она ненавидела котов и с презрительно поджатыми губами обходила их стороной, хотя я уверенно сравнил бы ее с черной кошкой. Я легко мог представить Ализ в паре с Лиамом, но она всегда выражала по отношению к нему лишь холодное уважение.

Как я уже говорил, она готовила вместе с нами доклад про Руанский собор, но если я так и не смог вписаться в компанию этих ребят, то Ализ отлично смотрелась среди них.

В тот день, когда я решил отправиться в Национальную библиотеку, чтобы найти материалы, у нас еще не было ни одного контакта. Я не представлял себе, как и о чем смогу с ними общаться. Но к следующей паре нужно было найти общую информацию, из которой мы потом, как скульпторы, смогли бы построить фундамент доклада. Каждый мог сделать эту часть работы индивидуально, поэтому я не спешил налаживать связи. Будь выбор за мной, я бы вообще к ним не приближался. Во мне одновременно жили и глубокий интерес к их компании и неподдельный страх, что я покажусь им слишком неинтересным.

Отправляясь в библиотеку, я захватил с собой листы бумаги, чтобы делать записи о соборе. Смотритель всегда находился недалеко от меня и временами поглядывал, как я усердно занимаюсь своим делом. Доступ к таким старым книгам имели далеко не все, но мне, благодаря моему студенческому билету и, я полагаю, статусу студента Сорбонны, все-таки выдали этот ценный том для быстрого ознакомления.

Пошел третий час моего пребывания в библиотеке, а я все еще сидел, склонившись над книгой. Спина к тому времени сильно затекла, и локоть, который был свешен со стола, беспокоил не меньше. Студенчество в архитектурном учило некой методичности, поэтому я сразу отправился в Национальную библиотеку. И хотя для первого этапа наверняка можно было просто найти общедоступную информацию из учебников, я решил действовать на опережение. Да и что уж таить, меня вдохновляло то, с кем именно я должен был делать этот доклад. Я не хотел ударить в грязь лицом при нашей первой совместной работе.

Я писал и писал, не ведя счета времени и никак не подозревая о том, что ждало меня на очередной странице. Книга была на французском. Ровные, идеальные строки тянулись ряд за рядом, норовя переплестись прямо у меня на глазах. Знал ли я тогда, сидя над манускриптом, что именно эта книга приведет меня к тому, чем все закончилось?

Перелистывая очередную страницу, я ощутил, с каким трудом она укладывается поверх других, как будто что-то мешало до конца распахнуть разворот. Я оглянулся на смотрителя, который уже даже и не следил за мной, видимо наконец смирившись с тем, что книжным вором я не был. Медленно указательным пальцем правой руки ощупал то место, где сшивались все страницы, и тогда-то нашел маленький листок.

Еще раз оглянувшись, я аккуратно потянул книгу за страницы, чтобы посильнее раскрыть ее. Разворот раскрылся посильнее, и я увидел, как что-то торчит в месте сшивки. Попытался поддеть пальцем, но листок был вставлен довольно глубоко и плотно, как будто спрятан намеренно. Меня накрыла волна неподдельного интереса – то самое чувство из детства, когда находишь оставленный кем-то клад. Книга была раскрыта на разделе о деталях интерьера, свойственных поздней французской готике. Схватив такой знакомый и родной карандаш, у которого уже кончался грифель, я поддел его заостренным концом уголок сложенного пополам листка.

Задумка увенчалась успехом, и я, недолго думая, схватился за бумажку пальцами, помогая ей выпорхнуть из плена. Из-за бешено колотящегося сердца и трясущихся рук я уронил карандаш, и тот с невероятным, как мне тогда показалось, грохотом приземлился на пол.

Быстро спрятав свою находку под остальные листки с конспектом, я как ни в чем не бывало склонился над книгой. Смотритель услышал стук карандаша, нарушивший идеальную тишину зала. Но мне уже не было страшно, потому что птичка оказалась в клетке.

Сердце неслось галопом после провернутого дельца. А на развороте между пятьсот семьдесят шестой и пятьсот семьдесят седьмой страницами, прямо по центру, в месте, где сшивались листки, остался след от карандашного грифеля.

Глава 2

Храм в центре Руана существовал задолго до строительства готического собора. Первую базилику построили к концу четвертого века. Эта церковь была сожжена. Возведение большого собора началось с тысяча двадцатого года (от той романской части здания сегодня сохранилась только крипта[1]). Дальнейшее строительство продолжали уже в готическом стиле.

Первой возвели башню Сен-Ромен. Во время бомбардировок Второй мировой эта башня выгорела изнутри – сохранились только наружные стены. Масличную (Южную) башню строили в пятнадцатом веке на деньги горожан. Это сооружение не претерпело изменений.

– Вам непременно нужно побывать и изучить постройки лично, – заверил Жан Боррель всю группу, которая теперь предстала перед ним. – А я бы на вашем месте так и поступил. Когда я был студентом, мы все время где-то скитались. Нам только возможность дай, мы были готовы на любые приключения.

Я взглянул на циферблат наручных часов. Без четверти три, а профессор так и не проверил наши наработки. Он уже на протяжении часа вещал о различных архитектурных особенностях задания, никак не связанных друг с другом, но чудесно переплетающихся между собой в его пространном рассказе.

Сегодня на удивление было очень солнечно, через приоткрытые шторы в аудиторию проникали дневные лучи. Хотя даже они не делали помещение светлее. Ряды темных дубовых столов и соответствующая им пара книжных шкафов придавали кабинету атмосферу мрачной таинственности. Я любил подобные комнаты. Чем темнее цвета интерьера, тем комфортнее становилось на душе.

Жан Боррель – профессор истории архитектуры – казалось, страстно желал узнать, какой длины доски под его ногами, потому что постоянно напряженно вышагивал туда-сюда. Он не стремился заглядывать нам в глаза, когда пытался донести информацию. Я не понимал этой его странности, мы вроде никогда не давали повода усомниться в нашей заинтересованности.

Сосредоточенней всех ему внимал Фергюс. Он расположился на две парты впереди меня в центральном ряду, так что солнечные лучи норовили высветлить не только кабинет, но и его. Они играли с его темными кудряшками и оставляли блики на стеклах очков.

Фергюс сидел вполоборота к проходу, закинув одну ногу на другую. Кистью правой руки он подпер довольный изгиб губ, указательным пальцем упираясь в скулу. Он внимательно слушал Борреля, как будто пытаясь понять, не шутит ли он.

Я и сам не вполне разделял его энтузиазм. В лучшем случае в группе найдется один или два человека, кто согласится на эту авантюру. Я же, как студент, проживающий в общежитии и питающийся на скромную стипендию, не мог себе представить, как еду в Руан для изучения собора. Я мог с уверенностью заявить, что и Фергюс наверняка слабо себе это представлял. И это при том, что я тогда не подозревал о положении семьи Фергюса.

– Просто вообразите: вы берете билеты на октябрь и отправляетесь дружно изучать древнюю архитектуру. Тем более вам еще только предстоит найти тезисы, на которые будет опираться ваш доклад! Навряд ли вы сможете уловить цепляющие детали, просто штудируя учебники.

Справа послышался тихий вздох, и я машинально повернул голову. Сбоку от меня, в соседнем ряду, устроился Лиам Фейн. Вот Лиам выглядел как человек, который мог купить билеты сразу пятерым.

Сейчас, зная почти все об этих людях, я бы усмехнулся, когда вспомнил свои первые впечатления о них. Почти во всем я однозначно ошибался.

Возможно, я относился к тому типу людей, чьи логические умозаключения опирались лишь на внешнюю оценку – как это было когда-то с Ализ.

Я помню, что воспринимал Лиама как сына какого-нибудь директора, потому что выглядел он именно так: имел прямые каштановые волосы и всегда носил президентскую стрижку, одевался только в классические костюмы и пользовался уважением у старшего поколения, в особенности у тех, кто обладал незаурядным умом. Он всегда имел при себе множество дежурных фраз, причем использовал их с исключительной ловкостью. Интонация при этом из раза в раз практически не менялась, но общее восприятие складывалось всегда абсолютно разное. Взять хотя бы его «спасибо» Жану Боррелю и «спасибо» Фергюсу. Он произносил это в обоих случаях с холодным спокойствием, но оттенки интонации различались. Еще Лиам всегда носил галстук, причем если Фергюс относился к этому предмету гардероба абсолютно вольно, особенно при выборе цвета, то его друг предпочитал исключительно классические цвета.

Постепенно получая крупицы знания о том, чем именно занимаются члены этой компании на протяжении дня, я понял, что Лиам Фейн ничем особо и не занимался. Кроме архитектуры и Эдит, у него как будто не было увлечений. Он не пил кофе с утра, не ел чего-то замысловатого за ланчем, не курил, не цитировал Уильяма Вордсворта[2], как это делал Фергюс. В общем, за все это время я понял только то, что характерной чертой Фейна была его классичность. Наверное, он был самым скучным из всех, но почему-то именно Лиам всегда привлекал меня сильнее остальных.