Климент Ворошилов – Рассказы о жизни. Книга первая (страница 75)

— Здравствуйте, господин Ворошилов, здравствуйте. Поздравляю вас. Это очень хорошо, очень правильно… Спасибо вам.

Я ничего не понял и ответил довольно грубо:

— Вы что, навеселе сегодня?

— Есть малость, — признался он. — По этому поводу и выпил. Да вы не бойтесь, все хорошо, и мы об этом ничего не знаем… Бывайте здоровы! — и он, засмеявшись, исчез.

Я пошел своей дорогой, но в душе нарастала тревога. Что за странная встреча и странный разговор? Ведь он явно подкараулил меня. К чему?

Так и не найдя ответа на эти вопросы, я дошел до квартиры и вскоре заснул. А утром уже весь город знал, что в городском саду был убит пристав гартмановского завода Григорьев. Эта весть передавалась из уст в уста и всячески комментировалась. Говорили, что вся полиция поставлена на ноги и ищут убийцу, что пристав был подлец из подлецов — так ему и надо. Во всяком случае, как мне помнится, никто не жалел о случившемся. Говорили еще, что в этой истории замешана женщина и что убийство произошло, возможно, на почве ревности. Нас это не касалось, и не нам было жалеть об этом человеке.

Кто убил Григорьева, мы тогда так и не узнали, да и не хотели вникать в это дело. Лишь много лет спустя, уже после революции, об этом рассказал в своих воспоминаниях уже упоминавшийся мной И. И. Шмыров. Он писал:

«В скором времени после локаута нам стало известно, что жандармерия решила очистить гартмановский завод от большевистской заразы, для чего на должность пристава назначен был некий Григорьев, прославившийся зверской жестокостью при подавлении крестьянских беспорядков в Макаро-Яровской волости. С занятием должности, новый пристав составил список подлежащих аресту. Список начинался Ворошиловым и кончался рядовыми районщиками: нужно было принимать меры. Это дело поручили охотникам, каковые немедленно нашлись: Рыжов-младший, Кокарев и Стояновский»[130].

Как описывается далее, эта группа и покончила с Григорьевым, при этом Рыжов был ранен приставом. Однако все они успели бежать из сада через забор, добрались до реки, где у них была приготовлена лодка, и скрылись, никем не замеченные.

Хотя И. И. Шмыров и указывает, что группа действовала по чьему-то поручению, я должен категорически заявить, что такого поручения Луганский партийный комитет тогда никому не давал и это, по всей вероятности, было делом какой-то группы, примыкавшей к эсерам или анархистам. А мы, большевики, не только не разрешали ничего подобного, но и всемерно боролись против всякого рода выходок, и когда нам становились известны участники всякого рода анархистских «операций», мы строго наказывали их.

Это было крайне необходимо, потому что индивидуальный террор не только был чужд большевистской идеологии, но и угрожал разложением наших рядов и отходом наиболее горячих голов в болото анархизма, скатыванием отдельных разложившихся рабочих, имеющих оружие, на путь экспроприации, бандитизма. Так, между прочим, и случилось с одним из участников убийства пристава Григорьева. Рыжов-младший, поправившись после ранения, примкнул к одной из групп разложившихся «боевиков», участвовал в ограблении кассира Павловского рудника, а затем был захвачен в пьяном виде на станции Юрьевка и расстрелян в Екатеринославе по приговору военно-полевого суда.

Однако сам по себе факт убийства ненавистного трудящимся царского сатрапа произвел в Луганске огромное впечатление. Большинство горожан связывало убийство с политическими мотивами и было радо тому, что возмездие за жестокости и злодеяния все же совершилось. Это заставляло задуматься всех тех, кто обладал властью и был причастен к чинившимся против народа репрессиям.

Как ни странно, но особенно рады были расправе с Григорьевым его подчиненные, младшие чины заводской полиции — городовые. Смерть Григорьева избавила их от многих унижений и зуботычин, и они считали, что убийство совершено не иначе как по приговору Луганского партийного комитета. Именно поэтому и поздравлял меня городовой той памятной ночью…

Готовя забастовку, мы остро ощущали последствия провалов и арестов многих наиболее стойких большевиков. Несмотря на то, что обстановка на заводе и в городе начала складываться не в нашу пользу, и на строжайшее требование партийного комитета не давать заводской администрации никаких поводов для массовых увольнений и других репрессий, отдельные группы неорганизованных рабочих продолжали действовать «по-своему», не считаясь ни с чем. Кое-где на поводу у них оказалась и отсталая заводская масса. Это привело к весьма печальным последствиям.

Действуя по наущению некоторых анархиствующих крикунов, рабочие механической мастерской 28 февраля 1907 года вывезли на тачке сверловщика Ивана Корсакова, обвинив его в том, что он шел против всех и добивался снижения расценок работы в целях повышения личного заработка. 2 марта такой случай повторился в железнодорожном отделе завода, где за грубое обращение с рабочими был вывезен на тачке весовщик Иван Дальнев. Через три дня после этого рабочие паровозной кузницы вывезли на тачке начальника кузницы инженера Туника. Все это дало администрации давно подыскиваемый ею повод для расправы с рабочими, и она объявила локаут, закрыла завод, оставив без работы и заработка всех рабочих.

Как выяснилось много позднее, этот шаг заводская администрация предприняла по прямому указанию Правления Российского общества машиностроительных заводов Гартмана (РОМЗГ), находившегося в Петербурге. В конфиденциальном письме на имя директора гартмановского завода К. К. Хржановского Правление писало:

«Было бы очень хорошо воспользоваться настоящим случаем для удаления из завода по возможности всего самого беспокойного элемента, для приведения в норму расценок, а также удаления из завода излишка рабочих»[131].

По этой директиве с паровозостроительного завода было уволено тогда 3810 человек.

Мы не могли оставить без ответа это наступление хозяев завода на рабочих и развернули мобилизацию всех сил партийной организации и профессионального общества на защиту интересов трудящихся. На одном из собраний М. Н. Фридкин и я убеждали рабочих, что мы не должны отступать от своих требований, предъявленных заводской администрации, что нужно держаться дружно и организованно, расчетов на заводе не брать. Выступившие после нас рабочие поддержали эту линию и заявили, что будут требовать возобновления работы завода и ни в коем случае не соглашаться с увольнением рабочих, участвовавших в вывозе на тачке хозяйских холуев.

— Если администрация не согласится с этим, — сказал рабочий Трофим Кратинов, — то мы должны добиваться выполнения этих требований силой, которой у нас вполне достаточно. Мы заставим капиталистов подчиниться нашей воле.

13 марта 1907 года в 11 часов дня мы собрали в Народной аудитории расширенное собрание рабочих завода Гартмана. Будучи председателем на этом собрании, я разъяснил рабочим создавшуюся обстановку и наши задачи. В связи с локаутом, заявил я, завод закрыт и кое-кто из рабочих уже получил расчет. Положение уволенных сейчас очень тяжелое, и поэтому с них не были взысканы выданные им суммы из ссудо-сберегательной кассы нашего профессионального общества. Это справедливо, и сейчас не надо удерживать взятых ссуд, а когда завод снова начнет работать, за тех, кто будет принят на завод, погасит взятую ими ссуду, а за тех, кто будет уволен, мы должны уплатить взятые ими деньги сообща. Собрание с этим согласилось.

Мы договорились также и о том, что, как только завод Гартмана будет пущен, старые рабочие не должны допускать приема мастеровых, которые не работали прежде на заводе, то есть штрейкбрехеров. Рабочие должны предъявить администрации требование о принятии на работу всех остальных товарищей, уволенных при локауте.

— Если это требование не будет удовлетворено, — сказал я, — то мы вновь проведем забастовку, остановим завод, объявим администрации бойкот и не допустим ни одного штрейкбрехера.

Это предложение было принято единогласно.

Завод Гартмана простоял 22 дня. Революция шла уже на убыль, полиция все чаще и чаще обрушивала на рабочих удары, вырывая из наших рядов наиболее стойких товарищей.

Ослабление из-за строгой конспирации связей Луганского комитета с рабочей массой привело к тому, что боевой дух у многих рабочих снизился, появились настроения уныния. Часть рабочих, особенно одиноких, начала брать расчет и уезжать из Луганска в другие города — Харьков, Ростов, Таганрог, Херсон, Николаев, Одессу, Екатеринослав. Все это подтачивало наши силы.

В этих и без того тяжелых условиях на мою голову обрушилось еще одно испытание. Мне пришлось вместе с Вольфом, Чемеровским и некоторыми другими нашими партийными активистами предстать в качестве обвиняемого перед Екатеринославской судебной палатой. На этот раз мы были привезены в губернский центр и посажены на скамью подсудимых. Нам было предъявлено все то же обвинение в уголовном преступлении — умышленном покушении на жизнь полицейского во время июльской забастовки 1905 года. Эта судебная комедия и была, по сути, попыткой жестоко расправиться со всеми нами, и в частности со мной, как одним из главных руководителей заводского коллектива. Однако этот заранее подготовленный спектакль был сорван, и решающую роль в этом сыграли не только мои показания на допросе и показания свидетелей защиты, но главным образом… показания свидетелей обвинения — двадцати шести городовых гартмановского завода, вызванных в Екатеринослав по этому делу.