Климент Ворошилов – Рассказы о жизни. Книга первая (страница 70)

Подталкивая меня в спину, он повел меня в направлении к станционному помещению. Вдруг из толпы прогуливающихся пассажиров ко мне кинулась моя соседка по купе.

— А я вас потеряла совсем, — обрадованно защебетала она. — Решила, что вы отстали от поезда, и вот иду заявлять об этом станционным властям, чтобы сняли ваш багаж. Где же вы пропадали?

Увидев важную даму, мой непрошеный спутник смешался. Дама все поняла.

— Какое безобразие! — возмущенно воскликнула она. — Как вы смели! Это мой попутчик.

Железнодорожный охранник, вытянувшись перед дамой, козырнул ей и попросил извинения…

В Миллерове я должен был сделать еще одну пересадку на поезд, идущий в Луганск. Я любезно попрощался со своей спутницей. Она сказала, как мне показалось, не без сожаления:

— До свиданья… Мне было приятно с вами. Буду рада видеть вас в Ростове. — И сообщила мне свой адрес.

Меня никто не встречал. Опоздание поезда спутало все карты. Поезд на Луганск, на который я должен был пересесть, уже ушел, и ожидавшие меня, чтобы не вызывать подозрений полиции своим бесцельным шатанием по платформе, вынуждены были скрыться. Делать было нечего, и я попросил носильщиков занести мои вещи в помещение вокзала.

Устроившись в углу зала, стал незаметно наблюдать за тем, что происходит вокруг. Здесь было не больше десяти — двенадцати пассажиров.

Степенно прохаживались два полицейских. Буфетчик обменивался с ними незначительными фразами.

Стало смеркаться. Пассажиров становилось все меньше. В зал вошел начальник станции и стал о чем-то разговаривать с полицейскими. Порой они над чем-то громко смеялись и время от времени обращали свои взоры в сторону буфета. Я тоже поспешил к буфетной стойке. Заказав графин вина, закуску, я учтиво обратился к полицейским и начальнику станции:

— Не разделите ли вы со мной компанию: ужасно не люблю одиночества.

Те охотно согласились. Мы выпили и разговорились. Я заказал еще вина.

— А каков ваш город или поселок? Я впервые в этих местах, — сообщил я. — Из-за опоздания поезда не успел пересесть на луганский. Придется ждать следующего. Есть ли тут приличная гостиница?

— Наша гостиница вам не понравится, — ответил за него полицейский с усами, — комфорту нет. Да и далеко она.

— В эту пору и извозчика не всегда найдешь, — добавил другой. — А носильщики в такую даль ни за что не пойдут.

— Так как же мне быть, господа? Посоветуйте, пожалуйста.

— А что тут советовать, — ответил, широко улыбаясь, начальник станции и потянулся к вину. — Располагайтесь здесь, как у себя дома, — вот и весь вам сказ. Отдохнете не хуже, чем в гостинице, — здесь хоть клопов нет.

— Но ведь это не положено, — усомнился я.

— Кому нельзя, а кому льзя, — парировал начальник станции и заплетающимся голосом добавил, — ночуйте на здоровье, я разрешаю.

Мне только это и надо было. Пожелав им всем доброй ночи, я отправился к своим чемоданам. Разумеется, я и не думал спать. Мои знакомые покинули зал. Дежурная закрыла входную дверь изнутри и ушла в свою комнату. Все стихло. Я боялся действительно заснуть.

Но дорожная усталость брала свое — сон одолевал. Я задремал. Проснулся, когда было уже раннее утро. Входная дверь была открыта, пассажиров в зале не было.

Выругав себя за ротозейство, я проверил, на месте ли вещи, и похолодел: исчезла коробка с патронами.

Неужели она в лапах полиции? Или ее «прибрал» жулик, что немногим лучше. Увидев, что добыча не та, он тоже может заявить полиции. Вскочив со скамьи, я растерянно озирался по сторонам. Из дежурки вышла женщина, которая видела все — и как я выпивал с начальником станции и с полицейскими, и как с их разрешения укладывался спать. Она тихо спросила:

— Вы ищете свою коробку?

Вопрос был задан в упор, и надо было немедленно отвечать. Но что это — провокация, ловушка? Я взял себя в руки и как мог спокойнее ответил:

— Действительно, куда-то девалась моя шляпная коробка. Ума не приложу.

— Ее не украли, она у меня в комнате, — сообщила женщина. — Можете ее взять.

В голову снова хлынули всякие мысли. Может быть, дежурная действует заодно с полицейскими или ворами? Они хотят заманить меня в детскую комнату и, пока там никого нет, расправиться со мной или нажиться на моем несчастье. Да и как могла эта женщина поднять и перенести такую тяжесть, ведь коробку и носильщик едва поднимал.

— Зачем вы это сделали? — спросил я ее, едва сдерживая обуревавшее меня волнение. — Кто вас об этом просил?

— Да никто меня не просил, — поспешила ответить она, видимо, уловив в моем голосе тревогу и подозрение. — Сама я. Вижу, заснул молодой человек, рука и ноги на чемоданах, а коробка-то на виду, безо всякого присмотра. А утром всякое может быть, — глядишь, и позарится кто-нибудь на чужое добро. Вот я и решила забрать ее к себе. Да уж больно тяжела она, идите возьмите сами.

Снова взметнулось чувство подозрительности. Но во всей фигуре женщины, в ее лице и глазах было столько теплоты и доброжелательности, что я упрекнул себя за подозрительность.

Коробка была цела и невредима, лишь сверху прикрыта женским головным платком. От сердца отлегло, стало легко и радостно. Взяв коробку, я поблагодарил женщину за внимание и хотел дать ей хоть немного денег.

Лицо женщины вспыхнуло, и она решительно отстранила мою руку.

— Не надо, — сказала она. — Неужели вы думаете, что я поступила так ради денег? Я мать. Может быть, где-нибудь и мой сын вот так же мается с сумками.

Да, это была настоящая мать, каких мне немало пришлось встретить на моем долгом жизненном пути, — их доброта не вознаграждается деньгами…

Так закончилась моя вторая поездка за оружием. Теперь почти каждый член нашей боевой дружины был обеспечен маузером или браунингом. Наш боевой дух еще более окреп, и мы с еще большей уверенностью смотрели вперед.

Приближались новые решительные схватки с нашими классовыми врагами — самодержавием, помещиками и буржуазией. И мы были полны решимости отдать этой борьбе все свои силы. Мы твердо верили в нашу победу.

ВРАГ НАСТУПАЕТ

Как и предполагал В. И. Ленин, меньшевистское большинство Центрального Комитета, избранного на IV (Объединительном) съезде РСДРП в Стокгольме, продолжало проводить оппортунистическую линию в руководстве революционным движением, проводило соглашательскую политику. Меньшевики все больше сползали вправо, все дальше отходили от самостоятельной пролетарской политики, все больше приспосабливались к чуждой пролетариату линии — лозунгам и политике либеральной буржуазии. Все это диктовало необходимость быстрейшего исправления положения и отсюда, как самая неотложная, вытекала задача созыва нового, V съезда партии.

С требованием проведения нового партийного съезда выступил Петербургский комитет и многие другие партийные организации, где преобладали большевики. Вскоре это стало всеобщим мнением партии, в том числе и нашего Луганского большевистского комитета, который горячо включился в развернувшуюся по всей стране непосредственную подготовку к съезду. Эту работу нам приходилось вести в очень сложных условиях и в неустанной борьбе против меньшевистской части нашей организации, которая пыталась навязать рабочим свои оппортунистические установки. В борьбе с меньшевиками мы стремились повысить боеспособность нашей партийной организации, пополнить ее новыми передовыми рабочими, укрепить все звенья нашего большевистского подполья.

Большое значение мы придавали кампании по выборам во II Государственную думу, разоблачению уловок царского самодержавия, пытавшегося спрятать за Думу, как за ширму, свою преступную внутреннюю и внешнюю политику. В условиях спада революции большевики внесли существенную поправку в свою избирательную тактику.

«Теперь как раз наступило время, — отмечал В. И. Ленин, — когда революционные с-д. должны перестать быть бойкотистами. Мы не откажемся пойти во вторую Думу, когда (или: «если») она будет созываться. Мы не откажемся использовать эту арену борьбы, отнюдь не преувеличивая ее скромного значения, а, напротив, всецело подчиняя ее, на основании данного уже историей опыта, другого рода борьбе — посредством стачки, восстания и т. п.»[117]

Нам в Луганске было известно, что на Всероссийской партийной конференции в Таммерфорсе (ноябрь 1906 года) меньшевики с помощью бундовцев провели решение о допустимости блоков с кадетами. Это был явный отход от установки IV партийного съезда. Нас возмущал этот новый оппортунистический шаг меньшевиков, но мы знали, что Ленин и его единомышленники от имени большевистской части конференции выразили «особое мнение», которое явилось по существу избирательной платформой большевиков. Именно этим документом мы и руководствовались в своей работе на местах.

«Особое мнение» большевиков, или как его называли иногда, «заявление четырнадцати» (по числу большевистских делегатов конференции) было написано В. И. Лениным и исключительно четко определяло обстановку и задачи партии в тот период. В нем говорилось:

«Основными задачами социал-демократической избирательной и думской кампании являются, во-первых, выяснение народу полной непригодности Думы, как средства осуществить требования пролетариата и революционной мелкой буржуазии, в особенности крестьянства. Во-вторых, выяснение народу невозможности осуществить политическую свободу парламентским путем, пока реальная власть остается в руках царского правительства, выяснение необходимости вооруженного восстания, временного революционного правительства и учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования. В-третьих, критика I Думы и выяснение банкротства российского либерализма, в особенности же выяснение того, насколько опасна и гибельна для дела революции была бы первенствующая и руководящая роль в освободительном движении либерально-монархической партии к-д»[118].