Климент Ворошилов – Рассказы о жизни. Книга первая (страница 26)
Больше того, выезд из Алчевска организатора нашей революционной группы Ивана Алексеевича Галушки хотя и ослабил нашу подпольную работу, но не привел к ее полному затуханию. В дальнейшем в работе кружка хорошо проявили себя передовые рабочие И. Н. Берещанский, Е. Л. Губарев (Семен), И. А. Кротько, Д. К. Паранич, Ф. Р. Якубовский, Иван Мирошниченко. Они наладили прочные связи с соседними рудниками, и особенно с Жиловским, где у них были свои, надежные люди: А. М. Кожанчиков, М. И. Комаров, И. И. Пилькевич. При активном участии всех этих товарищей наш кружок позднее оформился в крепкую партийную организацию, и она, возглавив рабочих завода ДЮМО, смело повела их на борьбу против самодержавия, помещиков и буржуазии.
А в те дни, о которых шла речь в донесениях, жандармы не только были уверены, что они нащупали подпольную организацию рабочих, но и делали все для того, чтобы немедленно разгромить ее. Они лишь выжидали время, чтобы провести эту операцию как можно основательнее и подготовить для своих жертв надежные каменные мешки.
Любопытно отметить, что в одном из сообщений жандармского ротмистра Леуса указывалось, что производство обысков у меня и моих знакомых — Крюковой, Шустовой, Рыжкова, Виногреева и Сложеникина задерживается, в частности, «полным отсутствием одиночных камер в Луганской тюрьме». Утешая начальство, Леус сообщал, что «на Донецко-Юрьевском заводе может возникнуть крупное дознание, потребующее нескольких арестов», и что ввиду этого обстоятельства он ждет «принятия в казну вновь построенного здания Луганской тюрьмы, имеющего быть в этом месяце».
«К изложенному считаю необходимым доложить Вашему Высокоблагородию, — писал сей каратель, изощряясь в угодничестве, — что по получении сколько-нибудь удовлетворительных результатов я безотлагательно приступлю к производству обысков, в порядке охраны, у названных выше лиц»[15].
Но мы не оправдали надежд полиции: обыски ничего не дали, полиция не сумела найти чего-либо подозрительного ни у меня, ни у моих друзей. У Семена Мартыновича Рыжкова и других учителей ничего не было, так как никакая запрещенная литература в то время до них не доходила, во всяком случае я эту литературу у них никогда не видел. Они просто придерживались более или менее прогрессивных взглядов, но никогда не поднимались до осуждения существовавшего в то время общественного строя. Мы же, рабочие, а вернее, довольно узкий слой наиболее сознательных пролетариев, хотя и передавали из рук в руки некоторые нелегальные издания, умели их прятать так, что ни одной полицейской ищейке не удавалось докопаться до мест их хранения.
Что сталось с предателем Никитой Ануфриевым, куда он делся, я не знал. Однако после Октябрьской революции, в конце 20-х годов, когда я уже был наркомом обороны, он сам напомнил о себе. Явившись в наркомат, он попросил дежурного сотрудника доложить мне его просьбу о личном приеме и при этом сказал, что он мой друг.
Выслушав дежурного, я сказал ему:
— Передайте Ануфриеву, что я знаю все о его подлом доносе в полицию на меня и моих товарищей, и его счастье, что мы не повстречались с ним раньше. А сейчас пусть он исчезнет и никогда больше не попадается мне на глаза.
Выслушав все это, рассказывал дежурный, Ануфриев изменился в лице, бросился вон из приемной, хотя до этого ссылался на свою болезнь и недомогание.
Бесславно кончил и агент «Москва»: с проломанной головой его нашли где-то в Юрьевке под забором. Кто это сделал, осталось неизвестным. Но было ясно одно: полицейская ищейка получила по заслугам…
Я выздоравливал. Оставаться в районе завода ДЮМО дальше мне было нельзя. И не только из-за опасности снова оказаться в лапах полицейских. Здесь по-прежнему невозможно было устроиться на работу. Товарищи посоветовали мне поехать в Луганск. Это, пожалуй, было разумно: в Луганске у меня были знакомые по совместной работе в Алчевске. С некоторыми я переписывался.
Друзья купили мне билет, мы еще раз подробно договорились, как вести дальнейшую работу нашего подпольного кружка.
Распрощавшись с родными и друзьями, я сел в поезд. До Луганска было рукой подать.
ПРОЛЕТАРСКИЙ ЛУГАНСК
Раньше я был в Луганске проездом и не смог как следует познакомиться с этим довольно крупным уже в то время промышленным центром. В городе насчитывалось несколько десятков предприятий. Наиболее крупными из них были паровозостроительный завод Гартмана (ныне тепловозостроительный завод имени Октябрьской революции), патронный завод, железнодорожные мастерские, костыльный завод (сейчас завод имени 20-летия Октября), фабрика «Товарищество суконной мануфактуры» (теперь тонкосуконный комбинат), трубопрокатный завод Попова и К° (завод имени Якубовского), Гвоздильный завод (завод имени Рудя). Были здесь также эмалировочный, спиртоочистительный, кожевенный, пивоваренный и другие заводы, широкая сеть ремонтных мастерских и торговых заведений.
Развитие Луганска, как и всего Донецкого бассейна, было связано с наличием в этих местах богатых месторождений угля и железной руды. Именно это обстоятельство послужило основанием для сооружения на берегу реки Лугань (приток Северного Донца) еще в конце XVIII века казенного металлургического завода для производства орудий и снарядов, так необходимых в то время молодому русскому Черноморскому флоту. В царском указе по этому поводу, изданном в 1795 году, говорилось: в Донецком (Славяносербском) уезде учредить литейный завод, определить на это важное дело 715 733 тысячи рублей, оставшихся от вооружения Черноморского гребного флота. Определить заводу до 3000 мастеровых и поселян и поручить его главному управлению статского советника Гаскойна[16]. Гаскойн был крупным специалистом и администратором той поры и возглавлял до этого Олонецкий металлургический завод.
Строительство завода началось в 1796 году на правом берегу Лугани у селения Каменный Брод, и уже в 1800 году первая заводская домна дала луганский чугун. Это был первый и единственный в ту пору металлургический завод на всей Украине, и вполне естественно, что он стал тогда важной базой для развития в этих местах других предприятий. Для обеспечения заводов и мастерских углем были открыты тогда первые в Донецком бассейне угольные шахты.
Луганский литейно-пушечный завод играл огромную роль в снабжении артиллерийскими орудиями и снарядами Черноморского флота и южнорусских военных крепостей. Завод был одним из главных поставщиков пушек и снарядов для армии Кутузова в период Отечественной войны 1812 года. И хотя после поражения царизма в Крымской войне, когда Россия лишилась права иметь на Черном море военный флот и береговые крепости, Луганский литейный завод потерял свое былое значение и в дальнейшем был закрыт, он явился важной вехой в развитии отечественной металлургии. И даже само закрытие завода в 1886 году не прошло бесследно: тысячи его опытных и закаленных в труде рабочих перешли на другие предприятия и явились костяком формирующегося рабочего класса в Донецком бассейне.
Луганский литейный завод явился центром, вокруг которого возникали другие предприятия и расселялись прибывавшие сюда пришельцы из других мест, в том числе и с Урала. В 1870 году здесь были построены винокуренный и пивоваренный заводы, а спустя шесть лет возникли железнодорожные мастерские по ремонту паровозов и вагонов. Весь этот населенный пункт назывался в то время Луганским заводом, и лишь в 1882 году заводской поселок получил современное название — город Луганск. В том же году доменный мастер Бохряков и инженер Модейский перестроили старые доменные печи и построили новые, собственной конструкции, работавшие на коксе, которые по своим техническим данным превосходили английские домны. Тем самым русские металлурги превзошли английских мастеров, чей опыт считался тогда последним словом в практике металлургии.
Я уже упоминал о том, что железнодорожное строительство способствовало сооружению металлургического завода Донецко-Юрьевского металлургического общества, но это строительство имело особенно важное значение для развития промышленного Луганска, как, впрочем, и для развития Донбасса и всего юга России. Екатерининская железная дорога (ныне Донецкая), построенная в 1880—1884 годах, соединила донецкий уголь с криворожской железной рудой, открыла широкие возможности для увеличения вывоза угля, металла и металлических изделий из Донбасса во все концы страны. Завершение строительства второй Екатерининской (1899—1904) и Луганско-Миллеровской (1897) железных дорог еще более расширило связи Луганска с промышленными центрами России.
Особо важное значение для Луганска имело начало строительства в городе в 1896 году огромного паровозостроительного завода. Разрешение на сооружение этого завода получил немецкий капиталист Гартман, создавший «Русское общество машиностроительных заводов Гартмана». Этот ловкий делец прежде всего постарался перевезти в Луганск значительную часть уже подержанных и технически устаревших машин со своего однотипного завода в Хеймнице и в результате получил от царского правительства около 600 тысяч рублей. На эти деньги и иные доходы, полученные в России, он полностью реконструировал свой хеймницкий завод.