Клименко Тимофей – Шаман наших дней (страница 62)

- Или он тогда нас вальнёт, как свидетелей! – сквозь порывы ветра донеслись последние слова Гургена. Дальше было уже непонятно, потому что троица приятелей прошла мимо, а идти за ними следом Дима не решился.

- Так вот почему ко мне в отряде так относятся! Я убийца друга! А сейчас, похоже, я и сам на прицеле! Ай да Лаптев, ай да атаман шайки! И ведь чёрта с два кто поверит, Острога первым меня пошлёт с такой-то околесицей! - с горькой усмешкой подумал Дима и, надвинув капюшон, зашагал в противоположную от ушедших красноармейцев сторону. Срезав путь через огороды, комиссар вернулся в хату и, не разуваясь, завалился на кровать. «Что же делать, что делать?» лихорадочно думал он, но все варианты были один хуже другого.

Так и не приняв никакого решения, Дима забылся под утро тяжелым беспокойным сном, в котором ему снилась высокая уходящая за облака ель, огромный костер и худощавый смуглый старик, что рассказывал то ли сказки, то ли байки.

5

Унылое серое небо походило на золу давно сгоревшего костра и, будто бы в противовес небу, на земле белел выпавший за ночь снег. Зачерпнув его двумя горстями с края колодезного сруба, Дима с наслаждением растёр холодную белую крупу по лицу. От холода щёки стало слегка покалывать, и поддавшись какому-то мальчишескому порыву, Ребров съел остатки снега с ладоней, фыркая, как конь.

- Комиссар продотряда ест снег! - засмеялся спрыгнувший с коня у изгороди Фёдоров, - верно, совсем мы Алексеевку оголили!

- Да это я так, с детства люблю пробовать первый снег, - засмущался Дима сначала с того, что застигнут врасплох за таким несерьезным делом, а потом и от своих неуклюжих оправданий.

- Бывает, - равнодушно пожал плечами собеседник, - Гебгов, я это, с вопгосом пришёл.

«Раз начал картавить, значит волнуется. А раз волнуется, значит врёт!» - подумал Ребров, довольный своей прозорливостью и с интересом посмотрел на Николая. Тот же неожиданно стушевался под внимательным взглядом комиссара и потому продолжил говорить уже сбивчиво и глядя при этом куда-то в землю.

- Гугген с Лаптем ночью того, обоз доггузили, и уже через час он двинется в штаб, в город. Вместе с отрядом сопровождения, конечно. А мы тут вот решили съездить в Боярково. Вёрст семь будет. Наверно. Говорят, оттуда вчера ночью граф бежал, так что в его доме добра, думаю, на две жизни хватит. Но это не нам, это для нужд отгяда. Ты, Митяй, с нами поедешь или в штаб с обозом?

- Обоз - это скучно, я с вами, - потянувшись до хруста в суставах, ответил Дима.

- Но имей в виду, мы идём без приказа, на свой страх и риск. Мне надо перед Анатольевичем вину загладить за купца. А вот Боярковские кулаки и подкулачники будут нам очень не рады!

«Не картавит. Значит уже не врёт, - мысленно отметил Ребров. - Интересно, что за западню мне эта троица готовит?»

Ещё раз потянувшись, Дима кивнул Николаю:

- Коня седлаю и готов.

- Уже? А разве ты завтракать не будешь? Ты же только умывался! - вскинул брови Николай.

- Товарищ Фёдоров, товарищ Федоров… - с деланным разочарованием протянул комиссар. - Бросай ты эти свои буржуазные привычки! Ты же революционер, человек нового времени, а живёшь, как барин какой! Пожрать с утра… Ты большевик или барчук? Сегодня ты с утра завтракаешь, а завтра что будет? Сядешь с купцами чаи распивать да к их дочерям свататься пойдёшь? А? Где твоя революционная сознательность?

Выдержав многозначительную паузу, Дима засмеялся и похлопал побледневшего собеседника по плечу:

- Да шучу я, шучу, выдохни! Народная комиссарская шутка!

- Ну тебя к чёрту с такими шутками! - пробурчал Николай, вскарабкиваясь в седло своей лошади. - Теперь хоть к бабкам иди испуг выливать, артист чёртов!

Дима в это время уздал своего жеребца и размышлял, вполглаза наблюдая за гостем:

«Когда я про купцов и их дочерей заговорил, у него пальцы ходуном заходили. Неспроста! Значит, ты, Николка, и вправду замаран в крови, сильно замаран. Но всё-таки для чего они меня зовут? Убить? Или поговорить? А может, я зря себя накручиваю, и зовут действительно разведать графский дом?»

Проезжая через Алексеевку, Ребров ловил на себе и на своих спутниках ненавидящие взгляды крестьян. Сам ещё недавно такой же крестьянин, он раньше всей душой сочувствовал одним политическим силам и искренне ненавидел другие. Но только сейчас, приняв сторону красных и уже став одним из них, Дима понял, что по сути для селян нет разницы, кто обрекает их на голодное существование. И практически любая политическая сила, что бы она ни обещала, для человека труда представляет собой самого обычного дармоеда, который почему-то возомнил себе, что может прийти и безнаказанно отобрать хлеб, ничего не давая взамен. Все мечты молодого комиссара о всеобщем благе и спасении Отечества безжалостно разбились о суровую действительность Гражданской войны.

"Ну почему, почему так у нас? Интересно, а как же у других? Может быть, есть страны и государства, где власть действительно заботится о людях? И может быть, есть смысл уехать туда, чтобы начать жить по-другому, без войны и расстрелов? - думал Дима, глядя вокруг себя и никуда конкретно. - Но куда я поеду? Да и зачем? Власть может быть любой, царской, Советской или атаманской, она может быть откровенно злой или исключительно человеколюбивой, но вот Родина, Родина всегда будет одна. И если сейчас, в трудный для неё момент, я уеду туда, где хорошо, то какой я, к чёрту, сын своей страны? Так, приспособленец. Нет, прав отец, нельзя делать то, за что потом стыдно! А мне сейчас что ни делай, за всё будет стыдно!"

Почувствовав на себе колючий взгляд, Дима завертел головой и встретился глаза в глаза с молодой, некогда красивой женщиной, с разбухшими от тяжёлого труда красными руками, на которых она держала грудного ребёнка.

- Чтоб вы сдохли! – не услышал, а скорее прочитал по губам комиссар и поспешил отвести взгляд.

- Сдохнем. Уж что-что, а это я могу обещать точно… - прошептал Ребров и, подстегнув коня, поравнялся со своими спутниками.

Несколько раз он пытался начать разговор, но никто из троих его в этом не поддержал, и в конце концов Дима сдался. За весь путь больше никто не проронил ни слова. Раскинувшееся на холме Боярково было зажиточным селом и своей подчеркнутой сытостью и чистотой улиц напоминало комиссару родную деревню. Всего семь вёрст разделяло Алексеевку и Боярково, но казалось, что их разделяют целые эпохи. Семья, в которой ночевал прошлой ночью Ребров, по меркам Алексеевки считалась очень крепкой, а вот по меркам Боярково это были обычные бедняки.

Центральная улица села была подметена, облагорожена бордюрами и вела прямиком к длинному одноэтажному дому графа. «Там крестьяне и тут крестьяне, но как же разительно отличается их жизнь! И насколько по-разному они видят мир вокруг!» - подумал Дмитрий, а вслух спросил у Фёдорова:

- Николай, здесь народ гораздо богаче, чем в Алексеевке, но почему мы там забрали всё, а сюда ещё даже не забирались?

- Потому что местным мужикам есть что защищать, и наш продотряд с таким количеством народа точно не сладит, а тащить сюда целый полк, воевать с деревней - это глупо. Нам же важен результат, товарищ комиссар, а он есть. Так что всё прекрасно!

- Но ведь там мы отобрали у людей последнее, а тут бы это было просто излишками, - не сдавался Дима.

- Митяй! - присоединился к разговору Гурген, - во-первых, ты и не забирал, забирали мы. Ты в это время деревню смотрел в своё удовольствие. А во-вторых, товарищ Фёдоров прав. Наш отряд тут беспомощен, а больше нам бойцов никто не даст. Смешно же воевать с деревней из-за еды!

Остановившись у кованых узорчатых ворот, красноармейцы спешились и, привязав коней прямо к железным узорам, прошли в усадьбу. Миновав беседку с резными деревянными барельефами, они вышли на широкую открытую террасу перед графским домом, который вовсе не выглядел брошенным.

- Значит так, мужчины, сейчас делимся на два отряда. Я пойду с Гургеном, ты, Митяй, иди с Колей! - не таясь, начал командовать Лаптев. - И обходим, осматриваем дом, кто тут есть и что тут есть. Если какая сволочь рыпнется - стреляем без предупреждения, не миндальничаем. Тут или мы их, или они нас.

- Я что-то не припомню, чтобы тебя командиром назначали. Или ты Николая уже сместил? - с кривой усмешкой спросил Дима у Лаптева.

- В вопросах жизни, товарищ комиссар, я привык полагаться на себя. Не люблю, знаешь ли, чтобы моя жизнь от кого-то зависела!

Внутри графского дома всё оказалось гораздо проще и скромнее, чем предполагал уже успевший побывать в нескольких господских домах Дмитрий. Здесь не было ни картин в золотых рамах, ни статуй в полный рост, ни другой кричащей роскоши. В основном здесь стояла старинная, явно служившая не одному поколению хозяев мебель, и очень много разных книг. Книги заполняли шкафы серванты, массивный коричневый секретер, несколько книг лежало на подоконниках и на столах. В общем, ничего полезного отряду Ребров в графском доме так и не нашел.

Фёдоров же в своих поисках был менее церемонным и попросту выгребал из ящиков на пол всё, что там лежало. Но и в ящиках не оказалось ничего, что могло иметь для него хоть какую-то ценность. Перья, чернильницы, чистые листы, рукописи стихов и какие-то сметные документы только разозлили командира продотряда. По поводу поведения Лаптева Дима не сказал Николаю ни слова, но от его молчания и многозначительного посмеивания Фёдоров заводился ещё сильнее.