Клименко Тимофей – Шаман наших дней (страница 56)

- И по-твоему, это наши спасители? - презрительно хмыкнул Ребров-младший. - Сейчас кто-нибудь из господ офицеров опять расскажет, как хорошо мы жили при Николке-дурачке, как они героически бьют красных и что за всё это мы опять должны отдать героям последние портки! А сами герои будут прятаться по избам, подальше от господских глаз, опять упьются бражки и полезут к бабам под подол! Тьфу!

- Можно подумать, красные не упиваются брагулькой и не лезуть до баб! - пожевав травинку, возразил ему отец. - Или атаманские. Все они, будто татаре, прибегуть, отберуть и убегуть. А ты живи дальше, как хочешь! Вот только при господах у моего тяти были на подворье два бычка и мерин, а у меня сейчас одна кляча полудохлая, и ту не сегодня-завтра отберут. Вот тебе и вся власть Советов!

Дмитрий дождался, пока поравнявшийся с ними казак отъедет подальше, и возразил:

- Могут. Но необязательно, что большевики, белые тоже могут. А советы, кстати, войну прекратили и землю людям раздали! Или этого что, мало?

- Мало! Прекратили они, потому что сдались, - зевнул старший Ребров и выплюнул травинку, - экие герои! Кровь проливал я, вшей кормил тоже я. А они одним махом сдались и всё забыли, так что я теперь не герой, а дурак! Нет, сын, так нельзя! А с землей всё ещё проще. Земля была у меня и до них, кто хотел зарабатывать, тот всегда землю имел. А забулдыгам да пьяне, батрачками перебивающимся, земля эта и задаром не нужна, пропьють они её, ох и пропьють!

- Мужики! Дайте воды напиться! С утра на марше, пить хочется, что жуть! - обратился к Ребровым пыльный солдат с забинтованной головой. Дима молча кивнул, прикрыв глаза, и быстрым шагом пошёл к колодцу, на ходу мысленно разговаривая с собой.

- Да, белые для меня скорее враги, чем друзья. Но почему в этом солдате я не вижу врага? Почему у меня нет к нему ненависти, а только жалость? Непонятно.

Пока солдат жадно пил воду, а потом с плаксивой интонацией в голосе жаловался на жизнь, командиров и войну, Дима всё так же пытался разобраться в своих чувствах и политических взглядах.

Через пару часов, как он и предполагал, всех деревенских собрали у дома бывшего старосты. Хоть дом из-за отсутствия хозяина уже и начали разграблять, но все вопросы по привычке обсуждались на его крыльце, откуда всегда выступали с речами все приезжие командиры, комиссары и атаманы. Выступавший сегодня капитан Белой армии был словоохотлив и немного брезглив, как и все аристократы при общении с селянами. Он рассказывал об ужасах большевизма и невероятных геройствах своего отряда в боях с красными. Потом, по традиции всех белых офицеров, ругнул Временное правительство и лично Керенского за всё, в чём они были виноваты, а особенно за то к чему отношения не имели и вовсе. Закончил же он речь абсолютно банально, потребовав выдать отряду продовольствия и овса для лошадей. А всех несогласных пригрозил высечь собственноручно и прямо здесь. На возражения Василия Евграфовича, соседа Ребровых, что в деревне каждую неделю новые гости, и все норовят и норовят стащить с крестьянина последнюю шкуру, капитан продемонстрировал витую кожаную плётку. Больше желающих спорить не нашлось.

По приказу капитана с нескольких тачанок сняли пулеметы и, прикрепив к каждой троих солдат и одного младшего офицера, отправили собирать продовольствие, начав с близлежащих домов.

- Ну вот, сейчас спасители спасут нас от излишков зерна, и зиму мы встретим впроголодь! Вот она, забота Белой армии о своём народе! - по пути домой ворчал Дима, косясь на отца. Но тот тоже не остался в долгу, напомнив сыну, сколько зерна забрали большевики пару недель назад. Собственно, после того случая основной запас зерна и был спрятан в хлеву под пол, а в амбаре оставалась его малая доля для ежедневного пользования и для отвода глаз.

К Ребровым явились примерно через час, молодой офицерик с испуганным дребезжащим голосом и три рядовых. Один давешний, с перебинтованной головой, и два его более здоровых собрата. Старший из них бородой и осанкой походил на покойного помещика в лучше его годы, а другой, с маленькими желтыми глазками, на местного коновала Гришку. Увидев в амбаре всего несколько мешков, офицерик ненадолго задумался, потом, будто бы приняв непростое решение, скомандовал грузить всё и зашагал на улицу.

- Ваше благородие! А не пошел бы ты к чёрту с такими аппетитами! Тут даже атаманские подчистую не выгребают! - возмутился Дима и рявкнул на «помещика» ухватившего крайний мешок.

- А ну пошёл к чёрту из амбара!

- Саботаж! - гневно взвизгнул офицерик и решительно спрятался за перевязанного солдата, который тут же ощетинился штыком в сторону Реброва-младшего.

- Димка, не шуми! Пусть берут всё и уходят! - начал было успокаивать сына Иван Дмитриевич, но офицерик вовсе не собирался мириться и тут же потребовал арестовать смутьяна. «Помещик», поскольку всё ещё стоял близко от Димы, тут же получил от него удар в левое ухо и тихо сполз по стене. Его приятель, похожий на коновала, успел вскинуть ружьё, но получил удар в грудь от Реброва-старшего и отлетел на мешки с овсом, подняв в воздух немало пыли.

Не теряя времени Дима бросился к третьему солдату, но увидев, что перед ним утренний перебинтованный боец, остановился и опустил руки. Этим тотчас же воспользовался солдат и наотмашь ударил парня в лицо прикладом.

В себя Дима пришел от ведра воды, выплеснутого в лицо. Он стоял без рубахи, привязанный к столбу, и судя по боли во всем теле, солдаты оторвались на нём от души. Скосив глаза, Дима увидел у соседнего столба отца, который был избит ничуть не меньше.

- За попытку сорвать победоносное наступление армии, - грохотал голос капитана, - я назначаю каждому из них по сто ударов плетью. Васька!

Из толпы выскочил молодой казак и, скинув с себя бешмет, со свистом рассёк воздух над головой нагайкой. Другие казаки одобрительно загудели и засвистели. От первого удара Дима вздрогнул и сжал сильнее зубы, но уже после пятого не смог сдержать стон, потому что с каждым из ударов плеть рвала кожу на спине тонкими кожаными шнурками, будто когтями. А казак, словно входя во вкус или размявшись, стал бить ещё сильнее, с каждым ударом оттягивая кожу назад и срывая её со спины.

- Вот же гнида! - с чувством произнес высокий худой поручик, глядя на экзекуцию со своего чёрного как ночь коня.

- Ещё какая! - смачно плюнув в пыль согласился капитан, - на продовольственный конвой напал, когда они зерно у него брали.

- Да я не про него, я про тебя говорю! - устало покачал головой поручик, - ты с рук этих вот самых крестьян жрёшь всю свою бестолковую жизнь и их же ещё сечешь! Ты наглая зажравшаяся гнида!

Услышав такую отповедь в свой адрес, да ещё от младшего по чину, капитан выпучил глаза и потряс головой, будто прогоняя наваждение, а казак Васька, заслушавшись, промахнулся и вместо крестьянской от души протянул плетью свою собственную спину. Солдаты и казаки из первых рядов ошеломленно уставились на наглеца, а тот, словно наслаждаясь произведенным эффектом, внимательно рассматривал толпу вокруг себя с лёгкой ироничной улыбкой.

- Ты кто такой? - к капитану наконец-то вернулся дар речи, и он, подбежав к собеседнику, ткнул ему прямо в грудь пистолет. - Ты не из моего отряда! А ну говори, сволочь, кто таков!

- Убери пистолет, пока я не засунул его тебе в глотку! Я боевой офицер, вот кто я, а ты гнида тыловая! - в словах всадника было столько уверенности в себе, что капитан невольно отступил от него на шаг и опустил пистолет. - И это не твой отряд, тебе его велели довести до линии фронта. И всё. И обратно в штаб, за наградой. Так что не корчи из себя того, кем не являешься. А ты, Васька, хорош скулить как худая баба! Подумаешь, разок себя приласкал, других не жалеешь, и себя жалеть не смей! Отвязывайте мужиков от столбов, и быстро! С крестьянами воевать удумали, идиоты!

Васька часто закивал и бросился ножом разрезать верёвки, стягивающие запястья пленников. А поручик манерно поклонился капитану и, тронув поводья коня, в полной тишине поехал через деревню в сторону проезжего тракта.

Следующие несколько дней Дима провёл в бреду, лишь изредка возвращаясь в сознание. В одно из таких просветлений он узнал от отца, что после вмешательства странного поручика в отряде белых произошел небольшой бунт, во время которого офицеры отказались подчиняться штабному капитану в его самодурствах. А казаки после угрозы ареста предостерегли капитана от шальной пули красных партизан. Собственно, на этом всё и закончилось. Соседи помогли Ребровым дойти до дома, а зерно и фураж в пользу Белой армии в деревне хоть и дособирали, но уже без былого фанатизма, оставляя селянам бОльшую часть урожая. Что было ещё интересного и когда ушёл отряд, Дима не понял, потому что снова провалился в беспамятство. Ему виделась огромная, уходящая за облака ель и жаркий костёр у её основания. У костра сидел худощавый бородатый старик, грел руки, пил травяной чай и рассказывал странные истории, больше похожие на сказки. Когда-то такими историями Диму баловала бабушка, но потом отец убедил мальчика, что сказки - это ложь.

За несколько недель беспамятства Дима стал местной достопримечательностью, что очень раздражало Реброва старшего. Ведь вскоре после того, как белые ушли из деревни, туда заявился атаман Полуэктов с не очень оригинальным желанием разжиться харчами. Но узнав историю Ребровых, атаман велел своим не наглеть и показательно брать самый минимум. Сам же Ефим Полуэктов пришёл проведать больного с баночкой липового мёда и бутылью медовухи. У постели, как ему показалось, умирающего Ефим поклялся отдать все силы на борьбу за процветание крестьян родной губернии. Потом под рукоплескания своих бойцов он вручил Реброву-старшему три мешка пшеницы. В ответ на попытку отказаться от даров атаман кивнул на маузер и долго обнимал Ивана Дмитриевича, громогласно рассказывая, как он любит крестьян, и шёпотом на ухо поясняя Реброву, что будет с ним и с сыном в случае недостаточной благодарности за оказанную честь. А через несколько дней выяснилось, что все дары атаман не мудрствуя лукаво отобрал у местного попа отца Григория минут за десять до визита. Впрочем, поп принимать пшеницу обратно отказался, пояснив, что раз уж бандит принёс всё это больному, то священнику явно не к лицу отбирать пшеницу обратно.