Клим Жуков – Опасные земли (страница 3)
– Артем? – секундная заминка, ибо, с одной стороны, то был именно Артем, но, с другой стороны, клиент явно не из бедных – такой вот служебный комплекс.
– Ну, ептель! – пухлая ладонь в рыжих волосках прошлась по плечу. – Ты чего здесь?
– Работаю, – ответил Ровный и засмущался. – Ты… Вы… что-то купить? Э-э-э…
– Ну ты, Кира! Вообще, я не знаю! Ты мне еще «выкать» начни!
– Так ведь работа. Не, серьезно, ты что-то хотел? Не на меня ж посмотреть!
– Да это… – тут почему-то замялся бывший сержант Петухов. – Труба нужна понтовая, а то мне «Нокией» перед людьми светить как-то неловко.
И он повертел в воздухе хрестоматийной коробочкой «Нокиа 3310» веселой голубенькой масти.
– Запросто! – обрадовался Ровный и распахнул закрома. – Вот «Бенефон ESC», если прикипел к «Нокиа», только что поступили 7650-е, как раз понтовая штука.
– Все ясно. Давай что подороже и пошли отсюда, а то как не родные, – и, изобразив на щекастой пельменине, заменявшей лицо, радость, сказал, разведя руки в скрипнувшей коже: – Мне ж тебя сам Бог послал! Братан!
Сделка была благополучно совершена, магазинчик пал на плечи напарника, а приятели осели неподалеку, в псевдопабе «Король Плющ» – одном из отголосков ирландского эха, которым прогремел на весь Питер знаменитый «Моллиз».
Они сильно выпили и похвастались жизнью. Точнее, хвастался сержант Петухов, так как Кириллу хвастаться было особенно нечем.
Оказалось, что сержант теперь занимается антиквариатом (этакий карьерный выверт) и ему очень нужен, ну просто до зарезу, эксперт.
– Ну, головой-то подумай! Ты ж историк! Ну!
Кирилл залпом осушил квадратную стекляшку с напитком системы «Джемесон» и сообщил, что он, вообще-то, архивист.
– Ты дурак вообще-то! – отозвался грубый Петухов и тоже прикончил виски.
– Я не дурак, а трезво оцениваю возможности.
– Возможности?! – того аж подбросило. – Возможности?! Да что ты знаешь про возможности! Сейчас время такое, братан, можно здорово подняться, это я тебе говорю. Только клювом щелкать не надо! Понимай!
– Так я-то тут при чем? – не желал понимать Ровный. – Я – архивист, а тебе нужны эти, искусствоведы. Ну… Русский музей, Эрмитаж…
– Эрмитаж-хренаж, – Петухов изобразил в дымном воздухе неприличный жест. – Они, конечно, могут. Только долго! И дорого! Приходишь в эту их экспертно-закупочную комиссию, до начальника, до Файмисовича, не достучаться, волынят по полгода и денег хотят до х…
По его словам выходило, что эксперт – это ужасно важная фигура.
Эксперт должен уметь на одном листе А4 написать такие слова, «чтобы клиент обосрался и немедленно купил».
– А печати мы любые нарисуем, – закончил он. – Это называется «экспертное заключение»: фото на принтере, пять абзацев научной ахинеи, подпись, дата – все! Чего тебе такое сочинить? Трудно, что ли?
– Нет, не трудно, – сдался Кирилл. – И каков гонорар?
– Сразу скажу, немного. Десять процентов от стоимости вещи. Я занимаюсь в основном всякими саблями, допотопными пистолями и тому подобной лабудой. У меня сейчас партия из Индии – тридцать шесть клинков и еще кое-что по мелочи – в Эрмитаже мне на них рисовать бумажки будут, пока я не облысею. А надо быстро, за пару недель, потому что скоро декабрь, народ ринется покупать дорогие подарки на Новый год. Тем более у нас на дворе миллениум, мать его за ногу.
– И… сколько стоит партия?
– Ну вот смотри, если настрочишь красивую бумажку, я в среднем возьму за сабельку два куска.
– Долларов? – осторожно спросил Ровный.
– Нет, епт! Греческих драхм!
– Это получается… – он мысленно умножил тридцать шесть на две тысячи, а после деления на десять – обильно вспотел.
Петухов довольно поглядел на приятеля.
– Ну что? Теперь допер? Или так и собираешься трубками вразнос барыжить, чучело?
Первый блин оказался против обыкновения вовсе не комковатым.
То ли город, наконец, сжалился над московским эмигрантом, то ли у Ровного проклюнулся талант к запудриванию чужих мозгов, то ли почти профильное образование пошло впрок?
Новообращенный эксперт, правда, небезосновательно полагал, что всему виной миллениум, начисто вывихнувший психику тюменских нефтяников, таможенных чиновников и прочих хозяев жизни в сторону лабильности.
Индийскую партию и «кое-что по мелочи» вымели начисто еще до середины декабря, утяжелив экспертное портмоне почти на восемь тысяч долларов – страшные, если подумать, деньги. В шестнадцать раз больше его телефонного дохода в самый удачный месяц.
– Нехреново! – резюмировал Ровный, сведя баланс, и уволился из родной конторы к такой-то матери.
Дальше дело пошло куда натужнее.
Ровный быстро выяснил, что Петухов – крайне мелкая рыба и общается в основном не с окончательными покупателями, а с дилерами более высокого уровня, а значит, главные финансовые ручьи текут вдалеке от его, а значит, и кирилловского кармана. Особенности русского предпринимательства, основанного на многократной купле-продаже, Ровный усвоил еще во времена недолгой квартирной пытки, поэтому не удивился и не испытал особенного огорчения.
Серьезно огорчал факт кислого информационного обеспечения – нужные книги продавались только на счастливом Западе, а библиотеки, даже могучая Публичка, то и дело вертели кукиш. Пришлось долго носить коньяк, чтобы припасть к мудрости профильных собраний, например, эрмитажной библиотеки, куда простым смертным ход заказан. Юный интернет в те годы помогал плохо и мало, исключительно по юной своей нескладности.
На Петухова он работал недолго.
Точнее, на одного Петухова.
Вскоре появились нужные связи, клиенты в лице дилеров и даже настоящих коллекционеров. Хоть заниматься приходилось всем подряд (от картин до самоваров), свой первый удачный опыт с индийскими саблями Ровный вспоминал с нежностью, навсегда прикипев к теме сердцем.
Потом, когда появились деньги, он аккуратно попытался перейти в высшую лигу – возить «старье» самостоятельно, что удалось вполне.
Сержант Петухов не обижался на такую неразборчивость однополчанина, справедливо полагая, что жить всем надо.
А Кирилл лет так через несколько сделался известен в тонком слое антикваров. Экспертом он слыл осведомленным, а барыгой не жадным. Великих миллионов заработать не удалось, но на спокойную жизнь хватало.
Он даже подумывал вновь перебраться в исторический центр, но вдруг обнаружил, что на загаженных берегах Суздальского озера ему вполне комфортно. Так и пророс антиквар Ровный на крайнем севере культурной нашей столицы.
К сорока годам он превратился в настоящего аборигена, подъезд величал парадным, бордюр – поребриком, палатку – ларьком и даже выучился рафинированному питерскому акценту.
Ровный оглядывался на жизнь и не мог взять в толк, как так вышло, что страна, которой полагалось окончательно развалиться при рождении, все еще живет и даже, если верить новостям, ведет какую-то внешнюю политику. Молодежь отказывалась читать, издательства выли от обвала книжного рынка, но он никого не осуждал, вспоминая клинописную табличку времен Хаммурапи, которая гласила: «Настают последние времена, младшие не почитают старших, кругом царит разврат и падение нравов, и всякий дурак норовит написать книгу».
Себе же он казался застрявшим меж двух времен, то есть при словах «негр преклонных годов» мог вспомнить не только Моргана Фримана, но и Маяковского.
Шумно грохнул юбилей, оросив пейзаж водкой, русский космос поглотил без следа марсианскую ракету «Фобос-грунт», возвестив всему миру, что космос больше не русский, антиквар же высадился у знакомого дилера – юное дарование сулило дело «на миллион долларов» – ну это как водится.
– Нет, Миша, я тебе не помогу, – сообщил он, обозрев богатства, попиравшие паркет квартиры возле метро имени Чернышевского.
За окном зверствовал бог Ярило с удивительным для питерского июня энтузиазмом, а из-за барной стойки пахло котлетой – там колдовала жена юного дарования.
Какая, в сущности, глупость – устраивать студийное жилье, особенно в историческом помещении! Оно конечно, профессор Преображенский завещал принимать пищу в столовой, а не на кухне. Но разве это повод превращать в кухню всю квартиру? Как ни поверни, а доминантой будет функциональная составляющая самого низкого уровня.
Например, кухня.
А сломай перегородку с сортиром – и все помещение превратится в сральник.
Так или примерно так (теперь уже не выяснить в точности) подумал Ровный и вновь обратил взор на разложенную прямо поверх паркета арматуру. Тяжкий вздох и взгляд в модные очки.
– Нет, Миша, тут я тебе точно
Впрочем, напрасно.
– Но почему? – спросил Миша настойчиво.
– Потому что. Ты лучше меня знаешь, чем я занимаюсь. Вот если бы ты нарыл коллекцию… скажем, эсэсовских кортиков, тогда другое дело.
– Гадость какая! – воскликнуло дарование.
– Да, мне тоже не нравится. Все эти вороны, как из Вар-хаммера, алюминиевые заклепки – в общем, дрянь.
– Ну так! В чем же дело! Это же шестнадцатый век – красота! Рапиры, романтика!
С кухонного фланга вклинилась жена с мудрым предложением:
– Мужчины! Как вы задолбали с вашими железяками! Вы есть будете?