Клим Винокуров – Иная война. Книга вторая. Холод апреля (страница 7)

Севастьян замер с камушком в пальцах. Шнеэ снова перевёл взгляд на доску, будто разговаривал с узором из камней.

– Возьмите Адлера. Альфред Адлер. Любые его работы, что найдёте. Ищите слово «компенсация». Чувство неполноценности и способы его преодоления, – Шнеэ откинулся на спинку стула и закурил папиросу «Герцеговина флор». – Возьмите Карен Хорни. Эриха Фромма. Статьи тридцатых годов. Ищите: «невротические потребности». «Идеализированный образ Я», – Ароматный дым от папиросы распространялся по комнате. – Возьмите Роберта Михельса. «Политические партии». Ищите: «олигархия», «карьера лидера». Наконец, Гюстава Лебона. «Психология толпы». Ищите: «оратор», «внушение».

Каждое имя, каждый термин Шнеэ произносил с чёткой, педантичной дикцией библиотекаря, выдающего бесценные шифры. Это был не ответ. Это была карта с координатами.

Севастьян машинально сделал ответный ход, его мозг лихорадочно запоминал: Адлер, Хорни, Фромм, Михельс, Лебон… Компенсация, невроз, идеальное Я, олигархия, оратор…

– Они… доступны? – спросил он глухо, уже понимая, что вопрос наивен.

Шнеэ почти невидимо улыбнулся уголками губ.

– В публичных залах – нет. В спецхранах – под определёнными грифами и с определёнными целями. Ваша задача, майор, – дать прогноз стратегического значения. Это и есть цель. Добейтесь доступа. Просите у В.И. (так полковника Тупикова называли между собой сотрудники отдела). Ссылайтесь на необходимость «выполнения поставленной задачи».

Он сделал последний ход. Пять белых камней легли в ровную диагональ. Игра была закончена. Шнеэ выиграл, почти как всегда.

Аккуратно собрал свои белые камни в коробочку, затем помог собрать чёрные. Его движения были медленными, бережными.

– Конрад учил вас понимать самурая, – сказал он, уже вставая и беря доску. – Bushi ni mokuteki naku, michi nomi ari (У самурая нет цели, есть только путь), – на этот раз его низкий голос прозвучал на безупречном, классическом японском, каким говорят в Киото. – Ваш же объект одержим целью. Вы изучаете человека, который хочет, чтобы его признали не слугой господина, а… творцом новой эпохи. Соправителем богов. Это делает его сильнее в краткосрочной перспективе. И в тысячу раз уязвимее – в долгосрочной.

Он задержался у стола, и его взгляд стал тяжелым, предостерегающим:

– Помните. Психология, о которой я говорю… Адлер, Фромм… с тридцать шестого года, после разгрома педологии, она здесь считается лженаукой. Буржуазным извращением. То же, что и метод Конрада после его ареста. Пользуйтесь ею как скальпелем. Но не афишируйте название инструмента. Удачи.

Он кивнул и бесшумно вышел, растворившись в полутьме коридора, оставив после себя лишь ароматный табачный запах.

Севастьян остался сидеть один в круге света от настольной лампы. Перед ним лежала пустая доска, на которой только что была разыграна не просто партия в гомоку. Ему выдали оружие для штурма его профессионального тупика. Оружие странное, полузапретное, состоящее из имён и теорий. Он достал из планшета блокнот и торопливо, крупными буквами, начал записывать: «Адлер – компенсация, неполноценность. Хорни/Фромм – неврот. потребности, идеал. Я. Михельс – олигархия, карьера. Лебон – оратор, толпа, внушение.»

Карта была получена. Завтра предстояло начать путешествие по её координатам.

***

Комната в общежитии тонула в темноте. Севастьян сидел у стола под одинокой лампочкой. Перед ним – блокнот и карандаш. Нужен был план атаки.

Мысли выстраивались с холодной чёткостью разведдонесения.

1. Объект «А» (Фон). Публичный зал Ленинки. Заказать Плеханова «О роли личности» и биографии японских деятелей. Цель: создать бумажный след академической работы. Легенда прикрытия.

2. Объект «Б» (Инструмент). Спецхран. Через Новикова оформить требование. Список, выученный наизусть:

·

Адлер – «компенсация», «неполноценность».

· Хорни/Фромм – «невротические потребности», «идеализированное Я».

·

Михельс – «олигархия», «карьера лидера».

·

Лебон – «оратор», «внушение».

Цель: получить скальпели западной психологии. «Буржуазное извращение», но единственный способ вскрыть аномалию.

3. Объект «В» (Факты). Закрытая библиотека ГРУ. Запросить:

· Полное агентурное досье Мацуоки (привычки, связи, слабости).

·

Стенограммы его ключевых речей.

· Сводки о группировках в Токио.

Цель: найти «тело» для вскрытия. Сопоставить симптомы с теориями.

Он отложил карандаш. Маршрут ясен: завтра – Ленинка, послезавтра – спецхран и ГРУ.

Погасив свет, Севастьян лёг, глядя в потолок. В ушах звучали термины, как заклинание: «компенсация… невротические потребности… идеализированное Я…».

Завтра открывался новый фронт его войны. Теперь мишенью была не армия и не флот – а одна-единственная, невероятно сложная душа.

Глава 5. Карта минного поля.

Свет в Ленинке был особенным – приглушённым, будто пропущенным сквозь слой времени. Севастьян сидел в его потоке, превращаясь в фильтр. На столе – три мира, уместившиеся в трёх переплётах. Он открывал их не по очереди, а одновременно, заставляя вступить в немой спор.

Палец лег на строку Макиавелли: «Государь должен быть готов принять зло, если это необходимо для сохранения государства…»

Мысль тут же отрикошетила к Плеханову, к его железной поступи исторического процесса: «…личность может наложить свою индивидуальную печать… но она не в силах отменить действие общих законов…»

А из обезображенного цензурой сборника по психологии толпы Лебона лез, как назойливый осколок, тезис: «Толпа желает не правды, а иллюзии, соответствующей её тайным страхам или чаяниям…»

Три голоса заглушали шум зала. Севастьян вглядывался в пустое пространство над столом, где из этого трёхголосия начинал проступать призрачный силуэт.

«Хорошо, – мысленно обращался он к нему. – Ты, Мацуока. Тебе нужно «сохранить государство»? Или пересоздать его по своему чертежу? Макиавелли говорит: прагматик использует любые средства для консервации власти. Но ты… ты не консерватор. Ты говоришь о «Новой Азии». Ты не сохраняешь – ты строишь. Но из чего?»

Он перелистнул страницу Плеханова. «…герой есть тот, чьи личные качества наилучшим образом соответствуют… общественным нуждам эпохи…»

«Общественные нужды эпохи, – повторял про себя Севастьян, и в голове щёлкнуло. – Японии нужны ресурсы, безопасность, выход из тупика в Китае. Но ты предлагаешь ей не план, а… мечту. Мессианскую роль. Ты продаёшь не нефть, а смысл. Ты удовлетворяешь не экономическую, а экзистенциальную «общественную нужду». Нужду в великой цели. Но, – мысль делала опасный вираж, цепляясь за обрывки Лебона, – кто больше нуждается? Япония? Или ты сам?»

Он отложил книги, взял карандаш. На чистом листе появилась не запись, а схема. Три круга, едва соприкасающиеся.

КРУГ 1 (Макиавелли): РЕАЛЬНОСТЬ. Сила, расчёт, видимость.

КРУГ 2 (Плеханов): ИСТОРИЯ. Закономерность, процесс, условия.

КРУГ 3 (Лебон): ЧУВСТВО. Толпа, иллюзия, внушение.

В центре, на стыке всех трёх кругов, он поставил жирную точку и подписал: «М. (объект)».

Объект живёт на стыке. Он пытается силой (Макиавелли) повернуть историю (Плеханов), используя в качестве рычага чувства толпы (Лебон). Но это… нестабильно. Это позиция дирижёра, который сам не верит до конца в партитуру, но отчаянно хочет, чтобы оркестр гремел. Почему?

Ответа не было. Была лишь новая, уточнённая формулировка вопроса, выведенная внизу схемы: «Не слуга истории и не циничный прагматик. Автор собственного мифа, компенсирующий что-то через его навязывание эпохе. Первично – личная травма/недостача. Вторично – историческая авантюра как терапия».

Севастьян откинулся. В горле пересохло. Интеллектуальная работа была похожа на работу минно-поисковым щупом: осторожное зондирование, тихие щелчки наткнувшейся на что-то мысли, и наконец – понимание контура спрятанного объекта. Он не нашёл бомбу. Он определил её возможное местоположение.

Завтра, в безвоздушной тишине спецхрана, он возьмёт в руки другой инструмент – тонкий психоаналитический бур, чтобы начать сверление в этом самом месте. В точке «Что-то».

***

Тишина в спецхране Ленинки была иной – не читальной, а лабораторной, стерильной, будто воздух пропустили через фильтр из запретов. Севастьян сидел в этом беззвучном вакууме, и единственным доказательством, что время ещё течёт, был мягкий шелест страниц под белыми хлопчатобумажными перчатками. Не работа – ритуал.

Четыре книги лежали перед ним, как тела на секционном столе. Не почитать. Вскрыть.

Первая – Адлер. Сухой, как спирт, клинический язык. «Чувство неполноценности… компенсация… стремление к фиктивной цели личного превосходства…»

Слова не читались – они впитывались, проступая сквозь перчатки, обжигая. Они накладывались на скупые строчки биографии, которую он знал наизусть. Разорившийся самурайский род. Подросток, отправленный в Орегон. Чужак. Аутсайдер.

– Не просто чужак, – мысленно поправлял Севастьян, глядя в пространство над книгой, где уже начинал вырисовываться призрак. – Изгой. Человек в щели между мирами. И эта щель… она не сомкнулась. Она стала дырой. И теперь всю жизнь ты, Мацуока, пытаешься забить эту дыру… чем? Горами достижений? Нет. Целой империей. Целой «Новой Азией». Чтобы её громкое имя наконец заглушило тот тихий, унизительный шёпот из прошлого.