Клим Ветров – Пионер. Том III (страница 44)

— Еле нашел тебя, вставай, там народ главного требует! — едва открыл глаза, как перед лицом замаячила озабоченная физиономия Гуся. В его глазах читалась тревога. — Давай, давай, время не терпит!

Выругался, сполз с дивана. Всё тело ныло, во рту вкус падали. Но моцион с умыванием и прочими радостями пришлось отложить. Через несколько минут, натянув на себя скомканную куртку, я уже стоял на бетонной площадке перед проходной.

Толпа гудела, как растревоженный улей. Человек двести, а то и больше. Мужики, женщины, лица у всех уставшие, озлобленные, глаза злые от безнадеги. Чувствовалась та грань, за которой терпение лопается, и люди готовы на все. Кто-то выкрикивал отдельные фразы: «Где расчет?», «Довольно обещаний!», «Хлеба давай!». Другие просто молча давили своей массой, и это молчание было страшнее криков. Они ждали не просто денег — они ждали знака, что жизнь еще может наладиться. Или окончательного приговора.

Видимо, ввиду моего возраста — а народ явно ожидал увидеть кого-то постарше, посолиднее, — когда я вышел, гудение стало громче, послышались недовольные возгласы. Но когда я, пропустив все приветствия, прямо, хриплым от недосыпа голосом, сообщил, что сейчас будет выдаваться зарплата сразу за все время задержки и в американских долларах, про возраст забыли. На секунду воцарилась абсолютная тишина, а потом грянул такой гул одобрения и облегчения, что, казалось, зашатались стены.

И понеслось. Так прошло еще три дня. Я куда-то бежал, что-то говорил, требовал, убеждал, разъяснял. Спал урывками, по два-три часа в сутки, кофе выпил ведра четыре, жалея, что нет еще на свете энергетиков. Парни, видя мое состояние, шепотом предлагали порошком закинуться, для бодрости. Я знал, к чему это приведет — сначала бодрость, потом трясучка, потом пустота и зависимость, — и наотрез отказывался. Держался на чистой злости и кофеине.

Дела, правда, продвигались хорошо. За это время мы смогли «оживить» еще несколько предприятий по округе. Запустили снабжение двух десятков магазинов, — пусть пока и минимальным набором продуктов: хлеб, молоко, крупы, консервы, — но по докризисным, человеческим ценам. Наладили работу на рынках с коммерсантами, выстроив четкую и жесткую параллель: платишь за охрану — работаешь спокойно. Не платишь — разбираешь разбитые киоски и считаешь убытки.

С комбинатом же пока было непросто. Никак не удавалось найти куда, точнее кому, уходили эшелоны с топливом. Конечный пункт назначения по бумагам был известен, но там, судя по словам машинистов, состав перецепляли к другому локомотиву. Кто стоял за этим — загадка. А без ответа на нее вся наша возня с комбинатом висела на волоске, ибо деньги быстро кончались.

В пятницу, примерно в обед, к комбинату, громко урча двигателями, подкатили два уазика с заляпанными грязью колесами и черными номерами. Я как раз стоял у пыльного окна на втором этаже административки, потягивал остывший кофе из жестяной кружки и смотрел вниз, на проходную. Их появление не сулило ничего хорошего.

Дверь одного из уазиков со скрипом открылась, и оттуда, сутулясь, вылезла знакомая фигура в помятой полевой форме. Это был тот самый майор, что не так давно пытался охранять комбинат, пока мы его вежливо не попросили. Он вышел, по-хозяйски осмотрелся по сторонам, его взгляд скользнул по крышам, заборам, охране. Потом он кивнул кому-то в салон автомобиля и твердой, военной походкой двинулся к проходной.

Не дожидаясь, пока меня позовут, я поставил кружку на подоконник, оставив на пыли темный круг, и спустился вниз. Встретил его прямо у входа, перегородив дорогу.

— Какими судьбами, товарищ майор? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь легкая усталость, а не напряжение.

Он остановился, уставился на меня изучающим, колючим взглядом, испытывая на прочность.

— Ты что ли за главного теперь тут? — пренебрежительно бросил он, игнорируя мой вопрос.

— Типа того, — не стал юлить я, держа его взгляд.

— Поговорить надо, — буркнул майор, отводя глаза и доставая из нагрудного кармана пачку папирос «Беломор».

— Так говори, — я скрестил руки на груди.

— Не здесь, — он резким движением головы указал на здание. — Тема деликатная.

Мы поднялись в мой кабинет — ту самую комнату с диваном. Майор прошелся по периметру, окинул взглядом голые стены, заваленный бумагами стол, потом тяжело опустился на стул. Он закурил, выпустил струйку едкого дыма и, глядя куда-то в угол, начал говорить. Деликатной темой оказался пришедший непонятно откуда, по каким-то остаточным каналам связи, приказ — встретить так называемый миротворческий контингент. А по сути, и это все понимали, даже этот твердолобый майор, — сдать город под управление иноземцам. Плюс к приказу из того же источника описание того что случилось с неподчинившимися вояками из соседней области. Их просто раскатали танками.

— Я с людьми посоветовался, — майор говорил с трудом, словно взвешивая каждое слово. — Говорят, что ты, конечно, тоже тот еще фрукт, но хотя бы наш, советский. И дела творишь, вроде бы, благие… А эти… — он сморщился, как от зубной боли, и махнул рукой, затушив о ножку стола недокуренную папиросу.

Выяснилось, что под началом майора оказался весь оставшийся контингент местной воинской части, и примкнувший к ним в результате каких-то договоренностей размещенный неподалеку танковый полк. Бойцов было не так много, основная часть личного состава разбежалась, но тех, кто остался — в основном офицеры да не успевшие смыться срочники, — набиралась почти тысяча человек. И главная проблема была в отсутствующем снабжении.

— Мне солдат кормить нечем! — майор зашелся сдавленным, яростным шепотом, вскочив и начав мерить комнату шагами. — Капусты квашеной на неделю осталось, хлеба давно нет, консервов нет! Сало прогорклое, да капуста эта… Черт ее дери! — он с силой ударил кулаком по косяку двери.

Накормить тысячу человек в сложившейся ситуации — задача архисложная. Но необходимая. Тысяча вооруженных мужиков, да с техникой, с танками… О таком подкреплении я и мечтать не мог, соображая, чем бы встретить этих «миротворцев». В голове уже начали складываться картинки: укрепленные КПП, блокпосты на выездах, наши ребята вместе с солдатами…

Но планы они на то и планы, что не всегда сбываются. Часы на стене показывали начало четвертого, когда в коридоре раздался топот и дверь с грохотом распахнулась, чуть не слетев с петель.

— Едут! — в кабинет, запыхавшись, ворвался Гусь. Его лицо было бледным, глаза выпученными от адреналина.

— Кто? — синхронно, как по команде, развернулись мы с майором.

— Колонна! Бронетранспортеры, машины… И флаги… чужие!

Оставив майора в кабинете с его тревожными мыслями, я выскочил в коридор. Гусь, уже оправившийся от первоначальной паники, стоял у окна, вцепившись пальцами в подоконник.

— С какой стороны? — спросил я коротко.

— Со стороны старой объездной, что к центру ведет. Минут пятнадцать-двадцать, не больше, и будут на въезде.

Пятнадцать минут. Времени в обрез.

— Собирай наших, и без лишнего шума.

Сам я уже бежал вниз, по лестнице, отдавая в уме приказы. Три машины: моя «Девятка», черная «Волга» и «Семерка». Автоматы, гранаты, три выстрела к РПГ-7. И всё. Против бронетранспортеров.

Через несколько минут наша небольшая колонна уже выруливала с территории комбината, набирая скорость на пустынной дороге. Я сидел на пассажирском сиденье «Девятки», за рулем — Слава-солдат, его лицо было сосредоточенным и жестким. Сзади, теснясь, сидели Гусь и Миха. Шухер, заняв место сзади с краю, молча раскуривал «Мальборо», выпуская едкий дым в приоткрытую форточку.

Дорога бежала под колесами, однообразная, серая. Я смотрел в лобовое стекло, пытаясь анализировать. Миротворцы. Обычно это МРАПы — бронированные легковушки, максимум — крупнокалиберные пулеметы. Легкое вооружение. Но тут — бронетранспортеры. Значит, это не просто наблюдатели. Это ударная группа. Какая именно? Европейцы? Американцы? Или, что хуже всего, какая-нибудь частная военная компания, у которой руки развязаны полностью.

— Пионер, а че делать-то будем? — нарушил молчание Гусь, наклоняясь вперед. — В лоб с гранатой на БТР не попрешь.

— Пока не знаю, — честно ответил я, не отрывая взгляда от дороги. — Смотреть будем. Если остановятся на въезде, попробуем поговорить. Если пойдут дальше…

— Если пойдут дальше, то что? — вклинился Миха, его бас пророкотал с заднего сиденья. — Предупредительный залп из калаша дадим?

— А Рпг на что? Шмальнем, мало не покажется!

— Одного залпа по броне мало, — мрачно заметил Слава, не сводя рук с руля. — Нужно попасть в борт, в корму. И то, если повезет. А они, если засекут, ответят таким огнем, что от нас мокрого места не останется.

— И что, просто так сдадимся? — Гусь снова заволновался. — Сдадим город этим… интуристам?

Я молчал. Ответа у меня не было. Все варианты были плохими. Лобовой бой — самоубийство. Переговоры — слабая позиция, диктовать условия не с чего. Отступление? Но куда?

— А если по флангам? — предложил Миха. — Из домов…

— На БТР — три выстрела, — резонно заметил Слава. — А их, говорят, несколько. Пока мы один подожжем, остальные нас раскатают.

Все взгляды невольно обратились к Шухеру. Тот молча докуривал свою цигарку, глядя в заляпанное грязью стекло. Он чувствовал на себе наши взгляды, но не оборачивался. Выдохнул последнюю струю дыма, выбросил окурок в окно.