Клим Ветров – Чужие степи – часть восьмая (страница 31)

— Места хватит, — ответил я на его вопрос, прежде чем дядя Саша успел выдать новую порцию возражений. — Но ты уверен? Там, Сергей Алексеич… Там жизнь не сахар.

Он медленно кивнул, не отрывая взгляда от самолета.

— Я и здесь не живу, Василий. Дышу. И то… через раз. — Он обернулся, и в его усталом лице было что-то окончательное.

Дядя Саша хмыкнул, затянулся, да так, что самокрутка зашипела. Потом с отвращением выбросил её, и потушил окурок сапогом.

— Вещи собрал? — спросил он грубовато, но уже без прежнего раздражения. Вопрос был сугубо практическим. — Там, под землей, шаром покати. Одеяло теплое бери. И табак, если есть. Без него с ума сойдешь.

Сергей Алексеевич кивнул, не глядя на него.

— В сторожке всё. Два мешка.

— Больше бери, не помешает, — дядя Саша мотнул головой в сторону салона. — Место есть.

Сергей Алексеевич молча кивнул.

— К вечеру подходи. Как стемнеет. Только не опаздывай, ждать не будем. — ворчливо произнес дядя Саша, на что Сергей Алексеевич развернулся, и ничего не сказав, пошел в сторону ворот.

Я стоял и смотрел ему в спину, вспоминая каким когда-то был этот человек.

— Чего уставился, как сова на пень? — раздался рядом хриплый голос. Дядя Саша прищурился на меня. — Иди-ка ты, Василий, домой. Лететь в ночь, темнота — не тетка, сонным за штурвал лезть не годится. Выспись, пока есть время. Здесь без тебя обойдёмся.

Он был прав. Да и спать на самом деле хотелось. Поэтому я лишь кивнул, и зашагал прочь.

Как обычно, дома никого не было. После бомбежки, когда осколками посекло кучу народа, работа в больнице не кончалась. Графиков, смен и нормированных дежурств не существовало. Было состояние «на ногах», и состояние «без сил». Аня жила в первом, иногда переходя во второе. Она открывала глаза утром — и шла в больницу. Часто — еще затемно. Возвращалась — когда падала с ног. Дочь могла зайти днем, перекусить или еще чего, но судя по тому что на столе ничего не изменилось после моего ухода, она не приходила.

Я съел оставленный на столе кусок жареного мяса, запил еще тепловатым чаем из термоса и, не раздеваясь, повалился на койку. Сон накрыл почти мгновенно — тяжелый, беспробудный, без сновидений.

Разбудил меня резкий, настойчивый стук в окно.

Открыв глаза, я сообразил что к чему, и поднявшись, приоткрыл занавеску. За окном уже сгущались сумерки, но света еще хватало, чтобы разглядеть.

Перед воротами стояла машина. Обваренная листами железа «Тойота» — угловатый, уродливый, но крепкий броневичок на огромных колесах.

Стучал в стекло молодой парень. Я узнал его — один из ребят что обычно крутились в штабном блиндаже. Звали, кажется, Виктор.

— Чего? — спросил я хрипло, прочищая горло.

— В штаб вызывают, — быстро произнес парень. — Срочно.

— Что случилось?

— Не знаю. Но там все ходят хмурые. Бери что надо и поехали.

Я кивнул, больше не спрашивая. Скорее всего пришли данные от разведки, и они, думается, не очень хорошие. Но это, конечно, не точно.

Через минуту я уже сидел на мягком, пружинящем пассажирском сиденье бронированной «тойоты». Виктор резко рванул с места, и машина, урча перегруженным мотором, понеслась по пустынным улочкам.

Я откинулся на спинку, смотря в узкую смотровую щель, забранную грубой решеткой. На улице середина лета, но из щели дул прохладный, насыщенный пылью ветер. Мы проносились мимо темных силуэтов домов, мимо одинокой фигуры с ружьем у колодца, мимо разбомбленной бани на которой уже во всю копошились люди. Я попытался сосредоточиться, вспоминая: 'Сколько раз я сегодня уже был в штабе? Утром заходил, потом — после собрания. Третий раз, получается. Для одного дня — перебор. Штаб был местом, куда приходили за приказами и плохими новостями, поэтому я не сильно любил ходить туда.

Машина тормознула у бетонных болков, подъехав максимально близко к низкому, земляному фасаду блиндажа. Виктор заглушил двигатель.

Я вылез, расправил плечи и толкнул тяжелую, обитую железом дверь.

Контраст был оглушительным. Если снаружи еще витала прохлада летнего вечера, то внутри стоял густой, спертый и невероятно едкий чад. Воздух был сизым от табачного дыма, настолько плотным, что на мгновение перехватило дыхание. И шум — низкий, многоголосый гул напряжённых голосов, прерываемый резкими, отрывистыми репликами.

Блиндаж был битком набит. Человек пятнадцать, не меньше. Все мужики, все знакомые. Некоторые сидели, другие стояли, прислонившись к земляным стенам или столу. Места не хватало, люди теснились плечом к плечу, и от этой тесноты и духоты становилось еще невыносимее.

За столом, заваленным картами, бумагами и кружками, сидел Твердохлебов. Он смотрел прямо перед собой, тяжелым, неподвижным взглядом, в котором читалось какое-то глухое, беспросветное бешенство. Рядом, сгорбившись, расположился Штиль. По обыкновению, он что-то быстро, почти исступленно писал в блокноте, и его лицо в тени казалось восковым, а карандаш скрипел по бумаге с яростным, злым звуком.

Под потолком, на проводе, болталась лампочка, бросая неровные, прыгающие тени на лица собравшихся. Эти лица были одинаково мрачными. Здесь не было ни любопытства, ни оживления. Была сосредоточенная, подавленная тревога.

«Ну точно», — холодно и четко щёлкнуло у меня в голове, пока я протискивался к столу, — «что-то случилось. И случилось капитально». Пахло не просто проблемой. Пахло бедой.

Я протиснулся сквозь стену спин и плеч. Едкий дым щекотал горло, вызывая спазм. Я сдержанно кашлянул, прикрыв рот кулаком.

Звук заставил Твердохлеба медленно поднять голову. Его взгляд, мутный от усталости и концентрации, скользнул по мне, задержался на секунду.

— А, Василий, — произнес он глухо, без интонации, и сразу же опустил глаза обратно на карту, будто моё присутствие было лишь неизбежной помехой, учтенной в его тяжелых раздумьях.

Но прежде чем я успел что-то спросить, кто-то схватил меня за локоть. Я обернулся. Рядом, прижавшись к стене, стоял Павел, один из радистов. Его лицо, обычно спокойное, сейчас было бледным, а глаза бегали. Он притянул меня ближе, и его шепот, горячий и сдавленный, прозвучал прямо в ухо, пробиваясь сквозь общий гул:

— Группа… — он глотнул воздух. — На засаду напоролась. По рации успели передать… ведут бой. И… всё. Молчок. Вторая, те что на лодках пошли, вообще на связь не вышли.

Я как в воду глядел. Это не просто плохие новости, это беда. Две группы, полтора десятка мужиков — опытных, подготовленных — пропали. И если с теми что по реке пошли еще есть шанс, то первые, скорее всего, погибли.

Засада? — Первое что пришло в голову. Но чтобы устроить её, нужно знать о маршруте, о времени, о цели. Случайность? Возможно. Но в этом мире случайности слишком часто оказываются не случайными.

Для всех парни просто ушли в степь, обычное дело, постоянно кто-то куда-то ходит. Вряд-ли кто-то со стороны мог знать о целях разведчиков. Остаются те кто был в курсе о метках на карте. Таких немного. По пальцам пересчитать. И все вне подозрений. Нет, тут что-то другое.

И что теперь делать? Отправлять вторую группу? Ночью? Это самоубийство.

Твердохлебов вдруг резко поднял голову и обвел всех ледяным взглядом. Гул мгновенно стих.

— Хватит шептаться, как бабы на кухне, — его голос прозвучал хрипло. — Связисты… — он нашел глазами Павла. — Каналы связи держать открытыми, эфир слушать по всем возможным частотам. Если хоть пискнут — сразу докладывать.

— С вылетом что? — спросил я, дождавшись когда он закончит.

Твердохлебов задержал на мне взгляд дольше, чем этого требовала простая констатация моего присутствия. В его глазах, красных от бессонницы и дыма, мелькнуло что-то сложное. Он медленно поднялся, отодвинув стул со скрипом.

— Вылет… — он произнес это слово так, будто пробовал его на вес. — Пойдем-ка. Подышим. Здесь… не думается.

Он грузно направился к выходу, не оглядываясь. Толпа молча расступилась, пропуская его, а за ним и меня. Штиль даже не поднял головы, продолжая скрипеть карандашом, будто выцарапывая ответ из бумаги.

Мы вышли. Свежий воздух ударил в лицо, как ушат ледяной воды после духоты блиндажа. Я глубоко вдохнул, очищая легкие от чада, и закашлялся.

Твердохлебов прошел метров двадцать, остановился у груды покрытых брезентом ящиков и, достав из кармана кисет, принялся медленно, с огромным сосредоточением, крутить цигарку.

— Лететь надо, — наконец сказал он, прикуривая. Огонек зажигалки осветил на миг его лицо.

Он затянулся, выпустил струйку дыма, следя, как ее уносит ветер.

— Но вот что, Василий, — он повернулся ко мне, и его голос стал тише. — С этого момента все, что касается полетов, готовности машин, графика, экипажа — только между нами. Ты, я, дядя Саша, Штиль. И все. Никаких лишних ушей. Никаких разговоров в присутствии кого бы то ни было. Понятно?

Я смотрел на тлеющий кончик его самокрутки и медленно кивал. Его слова не были неожиданностью. Они лишь подтверждали мои собственные опасения. Где-то здесь крыса, среди тех, кого мы считали своими, кто знал о разведке. Возможно, не по злому умыслу. Но результат один — пятнадцать человек в лучшем случае в плену, в худшем — в сырой земле.

— Понятно, — ответил я так же тихо.

Он ещё раз тяжело взглянул на меня, как бы проверяя, донес ли, и, не дожидаясь дальнейших вопросов, развернулся и зашагал обратно к блиндажу.