Клим Ветров – Чужие степи – часть восьмая (страница 25)

Под грузом многочисленных «надо», я с трудом оторвал голову от подушки. Тело ломило, будто его молотили цепями, а не просто избивали. Но долг был тем железным крюком, который вытаскивал тебя из постели даже когда все внутри кричало «еще пять минут». Сейчас нужно встать. Сделать первый шаг. Потом второй. А там, глядишь, и день пройдет.

Умывшись, я прошел на кухню. На столе, под чистой тряпицей, Аня оставила еду. Солидный кусок жареного мяса, одна вареная картофелина и два ломтя темного, пахнущего кислинкой хлеба. Скупо, но сытно. Чай в термосе оказался почти горячим. Я ел стоя, глядя в окно на залитый солнцем двор, механически пережевывая пищу, почти не ощущая вкуса.

Потом достал экспроприированные у немцев карты. Развернул их на столе, прижав края чашкой и термосом.

Подробно рассматривать не стал, сразу обратив внимание на главное. Неподалеку от станицы, в тридцати километрах на северо-восток, была аккуратная карандашная пометка — условный значок, похожий на рисуночек домика с антенной. Рядом цифра и буква: «12H». Еще одна, такая же — километрах в сорока на юго-запад. И самая интересная — на изгибе реки, вниз по течению километрах в семидесяти, или около того. Там был нарисован небольшой якорь.

Я откинулся на спинку стула, медленно потягивая остывающий чай. «12H»… Похоже на обозначение постов или складов. Небольших, замаскированных. А якорь… Якорь на реке мог означать многое., например… Да что угодно.

Информация была очень ценной. Возможно, даже более ценной, чем уничтоженный аэродром.

Сложив карты, я сунул их во внутренний карман ветровки. Первый пункт сегодняшней программы определился. Непременно к Твердохлебову. И как можно скорее. Эти пометки нужно проверить. Пока они не проверятся, ни о чем другом не могло быть и речи.

Я вышел из дома, седло старенького велосипеда неприятно врезалось в еще ноющие мышцы. Только собрался тронуться в сторону штаба, как поднял взгляд и замер. По пыльной улице навстречу мне, неспешным шагом шел Твердохлебов. Один, без обычной свиты. Его мощная, кряжистая фигура казалась инородной на этом мирном утреннем фоне.

Он увидел меня, и его лицо, обычно каменное, дрогнуло. Не улыбка, но некое смесь облегчения и суровой радости. Он ускорил шаг.

Глава 15

— Как настроение? — бросил он вместо приветствия, снова окидывая меня тем же оценивающим взглядом.

— Вашими молитвами… — хрипло усмехнулся я, слезая с велосипеда. — А ты куда так целеустремленно, один-одинешенек?

Твердохлебов тяжело вздохнул, посмотрел поверх моей головы на редкие облака в высоком, летнем небе.

— Задолбался в блиндаже сидеть, — признался он неожиданно просто. — Духота, копоть, все лица серые. Вышел прогуляться, воздухом подышать… — Он действительно сделал глубокий вдох, широко расправив плечи. — А то с ума сойдешь в четырёх стенах, тем более только и дум, что плохих.

Я кивнул, понимающе. Та же тяжесть давила и на меня, просто проявлялась иначе.

— Сочувствую, — пробормотал я, и похлопал себя по карману, где лежали карты. — Посмотри.

Мы отошли к забору, в тень раскидистой рябины. Я снова развернул карты и ткнул пальцем в пометки. Твердохлебов наклонился, его лицо сразу стало сосредоточенным, все следы усталости как ветром сдуло.

— Вот тут, и вот… «12H». И здесь, на реке, якорь.

Твердохлебов долго молчал, водя своим толстым, мозолистым пальцем по карте. Потом выпрямился, и в его глазах засветился знакомый, стальной блеск.

Не теряя времени, мы вернулись в штаб-блиндаж. Внутри было так же, как и вчера: тот же спёртый, пропахший табачным дымом и потом воздух, тот же призрачный свет висящей под потолком лампы, бросающий тени на грубые лица. За столом так же сидели люди. Они что-то оживленно обсуждали, разложив перед собой какие-то свои бумаги. Разговор оборвался, когда мы спустились по ступеням.

Все головы повернулись к нам.

Твердохлебов, не обращая внимания на эту немую сцену, шагнул к столу и швырнул на него свернутые карты.

— Отставить текущее, — его голос, густой и властный, заполнил всё пространство блиндажа. — Есть новая задача. Важнее.

Он развернул карты и тяжелым пальцем прижал их к дереву.

— Вот. И вот. И ещё здесь, на реке. Немецкие пометки. Надо выяснить, что это.

В помещении воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием собравшихся. Все вглядывались в карту, лица становились хмурыми, сосредоточенными.

Я стоял чуть в стороне, прислонившись к холодной земляной стене, и наблюдал, как моя добыча меняет атмосферу в комнате. Усталость и рутина отступили, уступив место знакомому, жёсткому азарту охоты. Зам Твердохлебова уже доставал карандаш, чтобы обвести зоны.

— «12H»… — пробормотал он. — На посты похоже.

— А якорь? — спросил кто-то из угла.

— Переправа. Или склад на воде, — отрубил Твердохлебов. — Неважно что. Важно, что это у них. И это должно стать нашим. — Бери людей, — посмотрел он на одного из присутствующих, — и вот на эту точку, только тихо. Увидел что — сразу назад, без стычек.

Тот кивнул, поднимаясь из-за стола.

— Понял. Через час выдвигаемся.

Твердохлебов медленно провел ладонью по лицу. Выдохнув, он отвернулся от стола и прошелся к бойнице. Через узкую щель лился желтый, веселый свет начинающегося дня.

— На точку с якорем отправить группу на двух лодках, подгадать под вечер, так чтобы по темноте подойти на веслах незаметно. — бросил он, не оборачиваясь. — И скажи ребятам что дело важное, послезавтра баржу отправляем за топливом, не дай бог там засада какая…

В блиндаже снова зашевелились. Тот, кому была адресован приказ, — молодой, костистый мужчина по фамилии Хренов — сразу поднялся и вышел, споткнувшись на первой ступеньке. Остальные продолжили изучать карту, но уже без прежней оцепенелости.

Я наблюдал, как медленно, словно густая смола, в душном пространстве растекается энергия предстоящего дела. Кто-то достал сигареты, кто-то принялся точить карандаш. Тень от висящей лампы слегка покачивалась на стене в такт сквозняку из бойницы, и лица в её свете казались то старыми и изможденными, то внезапно резкими и молодыми.

— А светомаскировка? — спросил я негромко. Все взгляды, которые только что были прикованы к карте, разом переметнулись на меня, а потом, следуя за моим взглядом, к бойнице у плеча Твердохлебова. — В станице, — уточнил я.

— Когда вчера возвращался, огней много горело.

За столом кто-то фыркнул. Это был плотный, круглолицый мужик, которого все звали Семенычем.

— Так то сверху, — проворчал он, не отрываясь от карты и что-то записывая в блокнот. — С земли ни одного огонька не видать…

Я посмотрел на него, потом снова на этот наглый, жирный луч света, резавший темноту блиндажа.

— С земли — не видать, — согласился я ровным голосом. — А надо чтобы и с воздуха не видать было.

Семеныч наконец поднял глаза, его круглое лицо покраснело.

— Это я понимаю… — начал он неуверенно, — но что мы еще можем сделать? За каждой бабкой бегать проверять? Как тут уследить?

— Я не знаю как, зато знаю что с высоты станица сияет как новогодняя елка.

— Решим вопрос, — вмешался Твердохлебов. Он всё это время молча слушал, стоя к нам спиной. Теперь он резко развернулся и посмотрел на Семеныча, потом на меня. — Значит, не соблюдают. Значит, думают, шуточки шутим, в игрушки играем… Сегодня после обеда соберите народ, да так чтобы все пришли, оставьте только периметр, ну и самое неотложное. Остальным быть обязательно!

Твердохлебов задумался на секунду, прикидывая в уме.

— Давай к двум, — добавил он — И не у клуба, а… — он снова задумался, — на опушке, за мельницей, и недалеко, и в случае чего разбежаться можно.

Семеныч кивнул, уже не пытаясь спорить, и аккуратно отложил свой блокнот в сторону.

— К двум. Понял. — сказал он.

Спросив у Твердохлебова, нужен ли я ещё здесь, и получив отрицательный ответ, я выбрался из блиндажа на свежий воздух. Мысль о трофейном «мессере» не давала покоя. Самолет стоял за внешней полосой периметра, и идти туда пешком не хотелось категорически. Но на аэродроме наверняка должны были знать что-то конкретное.

Я двигался туда по привычной, утоптанной многими ногами дороге. Мысли путались: мелькали немецкие пометки на карте, лицо Твердохлебова, силуэт трофейного истребителя.

Шум аэродрома достиг меня раньше, чем я увидел летное поле. Не привычный гул моторов, а другой — методичные удары молотком по металлу, мат, какой-то треск. Когда я вышел на край летного поля, звуки дополнились визуализацией.

Прямо перед ангаром, копошились люди вокруг серого, угловатого «Юнкерса». Один мотор у него был снят совсем, и техники, вися чуть ли не друг на друге, что-то яростно выковыривали из гнезда.

А чуть поодаль, контрастируя своим мультяшным, четырехкрылым силуэтом со строгостью немецкой машины, стоял наш Ан-2. Вокруг него тоже кипела деятельность, но другого рода: подкатив бочки, его заправляли, а один механик, забравшись на нижнее крыло, с ожесточением оттирал тряпкой иллюминатор.

Я остановился, прислонившись к стойке забора, и немного понаблюдал за этой суетой. Здесь был свой ритм, своя война — не с картами и светомаскировкой, а с гайками, бензином и дефицитными запчастями.

Андрея я заметил не сразу — среди запачканных в мазуте спин и затылков он вначале был просто еще одной согнутой фигурой под крылом «Юнкерса». Но потом выпрямился, отложил в сторону здоровенный гаечный ключ и, сняв фуражку, вытер ею лоб. Знакомый жест, узнаваемая квадратная голова с короткой, жесткой щеткой волос.