Клим Ветров – Чужие степи. Часть 10 (страница 54)

— Сказка такая есть, — пожал я плечами, насколько это позволяли наручники и слабость. — Русская народная. Про Кощея Бессмертного. У него смерть была на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, а сундук зарыт под дубом. Никак не мог помереть, пока все эти матрёшки не разберут.

Я замолчал, глядя на него.

— К чему ты это? — спросил он подозрительно.

— Да так, — ответил я. — Подумал вдруг: а вдруг и у тебя тоже где-то яйцо спрятано? С иголкой?

Фон Штауффенберг машинально похлопал себя по карманам, потом понял, что я над ним смеюсь. Лицо его исказилось гневом.

— Ты надо мной издеваешься? — прошипел он.

— Немного, — ответил я.

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись ярость и любопытство. Потом он усмехнулся.

— Ничего, — сказал он. — Мы найдём твою иглу. Обещаю. А пока… смотри. Смотри, как горит твоя станица.

Он отвернулся, уставившись на полыхающий горизонт. А я стоял, приваленный к срубу, и думал: а вдруг и правда? Вдруг где-то есть такое яйцо?

И от этой мысли стало почему-то легче.

Глава 27

Но улучшение было временным. Голова снова за кружилась, ноги подкосились, и в какой-то момент я просто рухнул на землю, даже не почувствовав удара. Сознание выключилось, но не полностью — оно провалилось в какой-то странный, тягучий полумрак, где всё плыло, кружилось, смешивалось в немыслимый коллаж.

Я видел их всех. Леонид, сжимающий игрушечную машинку, проплывал мимо, сменяясь Олегом с автоматом наперевес. Андрей возникал сразу в двух экземплярах — они спорили о чём-то, размахивая руками, и никак не могли договориться. Клаус мелькал в разных обличьях: то в форме немецкого офицера, то в лабораторном халате, то просто в гражданском — и все они смотрели на меня с немым укором.

Твердохлебов с перемотанной рукой кивал мне откуда-то из темноты. Василич сидел на стуле у окна и курил, выдыхая дым в открытую форточку. Дядя Саша в огромной меховой шапке угрюмо косился на побитый осколками кукурузник. Старик из домика в лесу, тот, что познакомил меня с Володенькой, стоял рядом с дикарями в их разноцветных лохмотьях — они смотрели на меня пустыми глазами и молчали. Собака из мира «Пятерочки» — большая, лохматая, с воспалённой кожей — сидела у ног девушки-пилота, которую я спас. Катя? Она смотрела на меня с благодарностью.

Аня проплыла мимо, держа за руки детей. Дед из болотного мира опирался на свою палку и качал головой. Ротмистр стоял навытяжку, отдавая честь. А молодой… молодой сидел в кресле с развороченной осколками грудью, глядя в пустоту своими пустыми, остановившимися глазами.

Всё это кружилось, вертелось, смешивалось в один безумный хоровод. Я проваливался в эту воронку, теряя себя, теряя время, теряя реальность.

А потом круговерть остановилась. Образы замерли, растаяли, и передо мной в темноте возник ОН.

Твареныш.

Он сидел, поджав под себя длинные, неестественно вывернутые лапы. Его тело, покрытое хитиновой бронёй, отливало тёмным, маслянистым блеском. Огромный, размером уже с некрупного слона, он возвышался надо мной, как чёрный монумент. Голова его была чуть наклонена, и два больших, прищуреных глаза смотрели прямо на меня. В них не было ни злобы, ни агрессии, ни даже любопытства — только спокойствие. Абсолютное, бездонное спокойствие существа, которое находится вне времени, вне жизни и вне смерти.

Он просто сидел и смотрел. Одна лапа медленно, почти лениво, почесывала другую — по хитиновой броне шёл сухой, шелестящий звук.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

— Помоги! — закричал я. Голос сорвался на хрип, но я продолжал кричать, захлёбываясь словами. — Я знаю, ты можешь! Ты можешь всё! Помоги им! Помоги станице! Сделай что-нибудь!

Твареныш не шелохнулся. Только продолжал смотреть на меня своими огромными, спокойными глазами. И медленно, ритмично почесывался.

— Ты слышишь меня? — заорал я. — Там люди гибнут! Люди! Ты можешь их спасти! Ты же…

Я очнулся.

Рывком, как выныривают из ледяной воды. Вокруг грохотали пушки, ревели танки, выли моторы. Земля дрожала под ногами. Я лежал на земле, скованный наручниками, и надо мной нависало серое, затянутое дымом небо.

Я повернул голову. И замер.

В двадцати метрах от меня, сидел Твареныш. Огромный, чёрный, покрытый хитиновой бронёй, поблёскивающей в отсветах пожаров. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел туда, где полыхала станица.

Я зажмурился, потом снова открыл глаза. Он не исчез. Я ущипнул себя за руку — больно. Я жив. Он реален.

С трудом, опираясь на локти, я приподнялся. Наручники впивались в запястья, но я кое-как встал на колени, потом, шатаясь, поднялся на ноги. Твареныш даже не обернулся. Он сидел, глядя на станицу, и в его позе не было ни угрозы, ни готовности к действию. Только созерцание.

Я сделал шаг к нему. Потом ещё один. Он не двигался. Я протянул руки — скованные, дрожащие — и коснулся его брони. Холодная. Гладкая. Настоящая.

— Ты здесь, — прошептал я. — Ты всё это время был здесь.

Твареныш медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза, огромные, чёрные, смотрели прямо в душу. И в них не было ничего. Только бесконечное, бездонное спокойствие.

Где-то за спиной ревели танки. Станица горела. А я стоял перед существом, которое могло всё изменить, и не знал, что делать.

Неожиданно для себя я взмыл в небо.

Нет, не сам. Моё тело так и осталось стоять рядом с Тваренышем, скованное наручниками, шатающееся от слабости. Но что-то другое — дух, душа, просто взгляд — отделилось от меня и поднялось вверх, набирая высоту. Сначала я видел себя сверху: маленькую фигурку у подножия холма, чёрный силуэт Твареныша, дымящиеся воронки вокруг. Потом холм ушёл вниз, и передо мной распахнулась вся панорама битвы.

Я мог приближать и отдалять картинку, как в кино. Мог заглянуть в любой окоп, в любой танк, в голову любому солдату. И я смотрел. Я видел всё.

Обер-ефрейтор Курт Майер, наводчик «Тигра», прильнул к прицелу. В перекрестии — очередной блокпост на окраине станицы. Странное сооружение: сарай, обшитый листами ржавого железа, груды покрышек, мешки с песком.

— Панцер, фойер! — рявкнул командир.

Курт нажал на спуск. Орудие рыкнуло, танк вздрогнул. Снаряд ушёл в цель. Сарай разлетелся в щепки, взметнув в небо фонтан обломков и пыли. Курт даже не вздрогнул. Работа.

— Вперёд! — скомандовал командир.

«Тигр» лязгнул гусеницами, пополз через развалины. Вокруг свистели пули, цокали по броне. Курт знал: русские стреляют из всего, что у них есть. Но «Тигру» их потуги как слону дробина.

Они выползли на первую после линии укреплений улицу. Впереди, метрах в ста, суетились фигурки защитников. Курт поймал в прицел пулемётное гнездо — спаренный «Максим» на базе грузовика с обрезанной кабиной — нажал на спуск. Выстрел из пушки смел гнездо вместе с расчётом.

И вдруг «Тигр» дёрнулся, замер. Грохот, лязг, скрежет металла. Курта бросило вперёд, он ударился головой о прицел.

— Прямое попадание! — заорал механик-водитель. — Гусеница перебита!

Курт выглянул в смотровую щель. Из-за груды битого кирпича, метрах в тридцати, в них стреляла противотанковая пушка. Странная, незнакомая модель — не то сорокапятка, не то что-то переделанное из зенитки, с длинным стволом и самодельным щитком. Её расчёт — трое мужиков в камуфляже, с перекошенными от ярости лицами — лихорадочно перезаряжали.

— Разворачивай башню! — заорал командир.

Курт вцепился в маховики. Двигатель после попадания работал с перебоями, на малых оборотах — гидравлика почти не помогала, и башня двигалась мучительно медленно, будто вместо механизмов там была патока. Он крутил, обливаясь потом, чувствуя, как немеют руки. Восьмидесятимиллиметровая броня «Тигра» держала удар, но каждый новый снаряд отдавался глухим гулом, от которого закладывало уши.

Пушка выстрелила снова. Четвёртый снаряд взвизгнул рикошетом от борта, высек сноп искр. Курт уже ничего не слышал, кроме стука собственного сердца и приказов командира.

— Доворачивай! — рявкнул командир. — Ещё чуть-чуть!

Русские у пушки снова перезаряжали. Курт видел их лица в смотровую щель — перекошенные, злые, отчаянные. Один, тот, что наводил, что-то кричал, размахивая руками. Второй, молодой, совал в казённик новый снаряд. Третий, пожилой, с бородой, цедил сквозь зубы проклятия.

Курт дёрнул маховик в последний раз. Ствол «Тигра» наконец посмотрел прямо на пушку.

— Огонь! — заорал командир.

Курт нажал на спуск. Орудие рявкнуло, танк вздрогнул. Снаряд ушёл в цель с дистанции в тридцать метров.

От пушки не осталось ничего. Только чёрная воронка, груда искореженного металла и три тёмных пятна на земле, которые ещё секунду назад были людьми.

— Есть, — выдохнул Курт, откидываясь на спинку сиденья.

Сергей, в прошлом автомеханик, а теперь наводчик противотанковой пушки, вытер пот со лба. Руки дрожали, но не от страха — от адреналина. «Тигр» стоял в тридцати метрах, перегородив улицу. Он уже снял ему гусеницу — первый снаряд угодил точно в ленивец, и шестидесятитонная махина замерла, взрыкнув двигателем. Но зверь был ещё жив.

— Заряжай! — крикнул Сергей, не оборачиваясь.

Руслан, молодой парень о котором Сергей почти ничего не знал, сунул в казённик новый снаряд. Сергей прильнул к прицелу. «Тигр» разворачивал башню.