Клим Ветров – Чужие степи. Часть 10 (страница 30)

— Отставить, — сказал командир. — Возвращаемся.

Глава 15

Я смотрел на перевёрнутый броневик, из которого уже вовсю валил огонь. Языки пламени лизали искореженный металл, чёрный дым поднимался к серому небу, смешиваясь с запахом горелой резины и солярки. Трофеи… какие там трофеи. Всё, что могло быть ценным, сгорело или вот-вот сгорит. Я только вздохнул.

То как они здесь оказались, секретом не было. Прошли следом за дикарями. Точно так же, как делал когда-то я сам. Отследили портал, дождались открытия и ворвались в болотный мир. Но зачем открыли огонь по стойбищу? Просто так? Для острастки? Или у них был приказ уничтожать всё живое? Непонятно, но спросить не у кого.

Хотя…

Командир с молодым умерли — и воскресли. Может, здесь так всегда работает? Может, любой, кто погибает в этом мире, возвращается? И эти из вездеходов тоже… Будь у меня время, я бы проверил. Дождался бы когда огонь потухнет, собрал бы всё что осталось, и прикопал. Но времени нет.

Сегодня, точнее завтра утром, я должен быть дома. Я не знал, откуда взялась эта уверенность. Просто чувство. Завтра — всё.

Развернув танк, я повел его обратно. Гусеницы месили жижу, двигатель ревел, железо бряцало, но я уже привык к этой какофонии, после стольких дней тишины она была даже почти приятна.

Заглушив мотор на том же месте, где стояли раньше, я вылез из люка, спрыгнул на землю. Командир с молодым уже были снаружи. Молодой отряхивал комбинезон, ротмистр закуривал, поглядывая на дым, поднимающийся над лесом. Вопросов они не задавали, и вообще выглядели так, словно ничего и не случилось.

Я же не был столь хладнокровен, глядя на то, что ещё недавно было поселком дикарей, а сейчас выглядело как поле боя. Несколько хижин были буквально изрешечены пулями — брезент и шкуры, которыми они были покрыты, висели лохмотьями, жерди расщеплены.

Закурив сигарету, я пошёл туда.

Дикари… они были везде. Те, кто уцелел, сидели у своих хижин, не обращая никакого внимания ни на разрушения, ни на мёртвых собратьев. Женщина с ребёнком на руках — ребёнок был жив, смотрел пустыми глазами в стену, женщина тоже не двигалась. Мужчина, чинивший сеть, даже не поднял головы, когда я проходил мимо. Им было всё равно. Они просто существовали дальше.

Я обошёл стойбище по кругу, считая. Первый труп лежал у крайней хижины. Пуля попала в грудь, крови почти не было, только тёмное пятно на лоскутной одежде. Второй — у костра, женщина, упавшая навзничь. Третий — неподалеку, мужчина с копьем в руке.

Десять. Я насчитал десять тел. Раненых не было — только мёртвые, аккуратно уложенные пулемётными очередями. Глядя на них, я думал о том, что сказал дед. Они вернутся. Ночью обновятся и вернутся. Для них смерть — не конец, а просто перезагрузка. Но всё равно смотреть на это было неприятно. Десять кукол, которые даже не знают, что их убили.

В этот момент из поселка, как ни в чём не бывало, вышла группа дикарей. Четверо. Те, что ходят в мир «Пятёрочки». Они прошагали мимо трупов, мимо разрушенных хижин, даже не взглянув. Словно мёртвые собратья были для них чем-то обыденным. Я глянул на часы — точно по расписанию. Их ничто не могло сбить с ритма. Ни пули, ни смерть, ни конец света.

Что тут можно сделать? А ничего. Я постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл обратно, пытаясь упорядочить «навал» новой информации в голове.

Итак, факты. Первое: дикари — точно не люди. Они механизмы, запрограммированные на сбор хлама. Второе: свалка — аккумулятор радиации. Они таскают заражённые предметы, чтобы поддерживать этот фон. Третье: возможно они подчиняются деду, во всяком случае он может на них воздействовать. Четвёртое: вездеходы наверняка пришли именно за дикарями, потому что профессионалы просто так палить по людям не станут. Пятое: мертвые здесь воскресают. Ну и главное: завтра утром я должен быть в станице. Интуиция кричит об этом так громко, что заглушает все остальные мысли. Всё, что случилось сегодня — только пролог. Завтра — финал.

Подходя к танку, я увидел, что молодой набрал где-то воды в ведро и зачем-то принялся оттирать бок башни. Грязь сползала пластами, открывая тёмно-зелёную краску. Он тёр усердно, даже с каким-то остервенением, будто хотел проделать в башне дырку.

Я подошёл ближе, наблюдая. И вдруг из-под тряпки стали проступать буквы. Большие, белые.

— «Ударник», — прочитал я вслух.

Молодой продолжал тереть, и рядом с названием проявилось ещё кое-что. Белый череп. И под ним — скрещённые кости. Чёрный щит, на котором всё это красовалось, блестел свежей краской под слоем грязи.

— Эмблема, — пояснил командир. — Наша, эскадронная.

Я смотрел на череп с костями и чувствовал какое-то внутреннее несоответствие. В моём понимании такие символы подходят пиратам, но никак не военным.

— Почему череп и кости? — спросил я.

Ротмистр посмотрел на меня так, словно я спросил, зачем танку гусеницы. Взгляд был снисходительный, но не злой.

— Череп с костями — значит, смерти не боимся. А щит — что защищаем, — пояснил он.

Он отошёл от танка на пару шагов, достал папиросу, прикурил.

Все молчали.

Молодой оттирал броню ещё минуты три, потом бросил тряпку в ведро и вытер лоб рукавом. Весь танк мыть он не стал — только эмблему с названием. Теперь «Ударник» с черепом и костями красовался на боку башни, чистый, гордый, несмотря на всю грязь вокруг.

Ротмистр докурил, выкинул окурок, и неожиданно повернулся ко мне.

— У тебя семья есть, Вася?

Вопрос застал врасплох. Я помолчал секунду, собираясь с мыслями.

— Да, — ответил я.

Ротмистр кивнул, не комментируя. Я посмотрел на него.

— А у тебя?

Он пожал плечами. Жест был странный, какой-то растерянный.

— Не знаю.

— Как это — не знаешь? — удивился я.

— Не помню, — ротмистр нахмурился, глядя куда-то в сторону леса. — Вообще всё как-то смутно. Помню экипаж свой, немцев. Гриб в небе помню. А дальше — провалы. Семья? Была? Не было? Не могу вспомнить. И с каждым часом, кажется, забываю всё больше.

Я смотрел на него и думал о своём. После смерти и воскрешения у меня, например, просыпался зверский аппетит. Организм требовал энергии на регенерацию. Но память… память всегда оставалась при мне.

— Ну, — сказал я осторожно, — не каждый день из могилы встаёшь. Может, это побочка такая. Потом пройдёт.

Я хотел привести в пример себя, свои воскрешения, но вовремя прикусил язык.

Тут подал голос молодой. Он стоял, опершись на крыло танка, и смотрел на нас. Глаза у него были усталые, мутные.

— Я тоже плохо помню, — сказал он тихо. — Только последние дни. Зарево это… как люди умирали… как мы ехали… А остальное…

— Как зовут тебя, помнишь? — спросил я.

Молодой замер, покачал головой, опустил глаза.

— Нет, — сказал он глухо. — Не помню.

— А я говорил… — раздалось со стороны свалки, но дед осекся на полуслове.

Он ковылял к нам, размахивая палкой, но, видимо, услышал последние слова. Лоскутная накидка развевалась на ходу, из кармана торчала бутылка, но лицо его стало серьёзным.

— Память, значит, того? — спросил он, подходя ближе и глядя на молодого. — Шалит?

Тот только кивнул, не поднимая глаз.

Дед вздохнул, почесал затылок.

— Это бывает. Я когда сюда попал, тоже ничего не помнил. Кто я, откуда, зачем — всё как в тумане. Потом потихоньку возвращаться стало.

Ротмистр нахмурился.

— А сколько времени ушло?

Дед пожал плечами.

— Не знаю, мил человек. Время тут — оно по-другому течёт. Может, год, может, десять лет. Я и сейчас имена да даты плохо помню. А события — выплывают. Как рыба из глубины. Ты, главное, не зацикливайся, — это он уже молодому сказал. — Жив — и ладно. Остальное приложится.

Он замолчал, оглядел всех троих, потом вдруг хлопнул себя по ляжке.

— А чего это мы такие кислые? Я ж шёл победу праздновать! Видал я, как эти разлетелись! Первый — в лепёшку, второй — кувырком! Аж любо-дорого! Ну, ребята, даёте!

Лицо его снова расплылось в улыбке. Он развернулся, и уже уходя, вытащил из кармана бутылку, помахал ею в воздухе.

— Давайте-ка к столу. Первую победу надо отметить, а то нечестно получается.

Мы переглянулись. Ротмистр кивнул, и зашагал следом за прихрамывающим дедом, молодой, всё ещё с отсутствующим взглядом, отлепился от крыла танка и тоже пошел.

Я чуть задержался, глядя на эту процессию: впереди, припадая на палку, ковылял старик в лоскутной накидке, за ним — ротмистр в пропылённой и перепачканной землей гимнастёрке, сзади — молодой, бледный, потерянный, с автоматом на плече.

И вдруг меня накрыло.

Что за чёрт? Что за дичь тут происходит?