Клим Руднев – Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов (страница 2)

Лена говорила, что я люблю работу больше, чем ее. И она была права. Только я понял это слишком поздно. Я думал, что спасать мир важнее, чем быть с семьей. Я думал, она поймет. А она не поняла. И когда я пришел к ней, разжалованный и униженный, она просто сказала: «Я устала. Я хочу развестись». Я даже злобы ее не заслужил, только усталость. И это было страшнее всего.

Я помню тот день до мельчайших подробностей. Солнечная суббота, редкость для ноября. Мы сидели на кухне, и она сказала это, глядя в чашку с чаем. Я даже не спорил. Заведомо знал, что проиграл этот бой. Через месяц она собрала вещи и уехала к матери. Забрала дочь. Алису.

Алиса. Ей сейчас двенадцать. Последний раз я видел ее полгода назад, на дне рождения. Она смотрела на меня через стол — чужими глазами. Ей было неловко, что ее отец — обычный мент, а не крутой бизнесмен, как у одноклассников. Я подарил ей книгу — «Приключения Шерлока Холмса», в надежде, что она заинтересуется, поймет, чем я живу. Она поблагодарила, но я видел, что книга ей не понравилась. Она мечтала о новом айфоне.

Я не виню ее. Я стал для нее чужим человеком. Когда-то читал ей сказки на ночь, возил на санках, учил кататься на велосипеде. Все это ушло, растворилось, как утренний туман. Иногда по ночам, лежа в своей холостяцкой квартире с обоями в цветочек, я думал о том, каким отцом я был. Я ведь почти не бывал дома. Все праздники, все выходные — работа. Я оправдывал себя тем, что ловлю убийц, что я нужен обществу. Но обществу плевать на меня. А дочери — нет. Вернее, ей было не плевать, но это уже моя вина.

Я пытался наладить контакт. Звонил, писал сообщения. Алиса отвечала односложно: «да», «нет», «норм». Лена сказала: «Оставь ее в покое. Она сама к тебе придет, когда будет готова». Но я знал, что этого не случится. Я упустил момент. Отцовство — это не биологический факт, это работа. А я провалил эту работу, как провалил все остальное.

— Слышал, у тебя сегодня допрос? Того самого Соколова? — Голос Петрова вырвал меня из воспоминаний. Он цокнул языком. — Удачи. Говорят, он уже четыре раза сидел — не колется. Шило, а не парень.

Я встал, одернул мятый пиджак. В зеркале на стене мелькнуло мое лицо — серое, уставшее, с красными прожилками на белках. Лицо человека, который проиграл все, что можно было.

— Шило мылом не замылишь, — бросил я, выходя в коридор. — Посижу, поговорю.

Петров хмыкнул что-то неразборчивое, но я уже не слушал. Ноги сами несли меня к допросной.

Соколов — щуплый парень лет двадцати пяти, с бегающими глазами и привычкой нервно теребить край рубашки — сидел на стуле в допросной, выстукивая дробь пальцами по столу: тук-тук-тук, тук-тук-тук. Этот ритм въедался в мозг. Я зашел и молча сел напротив. Никакой прелюдии, никакого «как дела». Только взгляд.

Он старался не смотреть на меня. Это был плохой знак — для него.

— Сергей Викторович, — начал я спокойно, открывая папку. — Вы знаете, зачем вы здесь.

— Ничего я не знаю, — пробурчал он, глядя в стену. — Мусора, вы все такие…

Он повторял эту мантру, но я видел, как дрожит его кадык. Как пульсирует жилка на виске. Он знал. Он просто проверял, насколько я туп или зол.

Я пропустил оскорбление мимо ушей. В Москве я наслушался и не такого. Там, когда я брал показания у «ночных волков», мне в лицо плевали и говорили: «Ты труп, мусор».

— Вчера в шестом часу вечера из магазина «Продукты» пропал ящик спиртного на сумму пять тысяч рублей. Продавец описала вас. Приметы совпадают.

— Я был дома, — отрезал Соколов. — Мать подтвердит.

— Мать у вас пьет, — ровно заметил я, глядя в его бегающие зрачки. — В день кражи она была в запое. Алиби слабое.

Он дернул левым глазом. Веко задрожало мелкой дробью. Я знал этот признак — ложь, прикрытая страхом.

— Я… я читал книжку. Все вечер просидел.

— Какую книжку? — Я намеренно сбил темп, делая вид, что записываю в блокнот. Ручка скользила по бумаге. Я смотрел ему в лицо, но думал о другом. О том, как этот городок высасывает из меня силы. О том, как каждое утро я просыпаюсь с мыслью: «Зачем?».

— Ну… — замялся он. — Детектив. Не помню название.

— Автор?

Он молчал. Глаз дернулся снова. Ложь. Чистая, прозрачная, как слеза ребенка.

— Хорошо. — Я встал, подошел к столу и резко переставил стул Соколова так, чтобы он сидел спиной к открытой двери. — Давайте по-другому.

— Ты чего? — занервничал он, дернулся, но я положил руку ему на плечо. — Ты че творишь, мент?

— Сядьте ровно. Дышите. — Я говорил так же, как и сотни раз до. Монотонно, без души, но с нажимом. — Расскажите мне, что вы делали вчера с четырех до семи вечера, в деталях.

Он начал тараторить: проснулся, поел, вышел на балкон покурить, зашел к соседу… Я слушал, не перебивая, и постепенно картина складывалась. Через пять минут он запутался в показаниях. Сначала сказал, что был на балконе в пять, потом — в полшестого. Потом забыл, во сколько пришла соседка.

Я слушал его, а видел другую комнату, другой допрос. Дело Смирнова.

Соколов замолчал. Я стряхнул воспоминание, вернулся в серую допросную.

— Стоп. — Я поднял руку. — В пять вы были на балконе. В полшестого — тоже на балконе. Вы же курильщик со стажем — неужели вам хватило одной сигареты на полчаса?

Он побледнел. Глаз дергался уже не переставая.

— Я… я мог взять вторую.

— На балконе, на котором, по вашим словам, «курево кончилось»? — Я скрестил руки на груди. — Сергей Викторович, вы врете. И врете плохо.

Он сломался. Уронил голову на стол, глухо выдохнул:

— Я взял ящик. Ну, взял. И что? У них страховка, они все равно получат свое… — Он поднял глаза, мокрые от слез. — Слушай, мужик, у меня мать больная, а я без работы. Мне надо было…

Я закрыл папку. Признание было получено. Чисто, технично, почти без усилий. В голове щелкнуло — дело закрыто. Бездушный механизм. Я записал показания, прочитал их ему, дал подписать. Соколов всхлипывал, вытирая нос рукавом. Мне было его жаль? Нет. Жалость — это роскошь, которую я не мог себе позволить. Я видел слишком много таких «несчастных», которые ради «матери» готовы были убить.

Я встал, чтобы выйти и вызвать конвой, когда почувствовал боль.

Резкая, обжигающая, она ударила в левую сторону груди, скручивая грудную клетку в стальной обруч. Я успел схватиться за край стола. Краска посыпалась с дерева.

— Мужик, ты чего? — Соколов выпрямился, выпучив глаза. — Врача! Врача!

Я слышал его голос, приглушенный, будто из-под толщи воды. В глазах темнело. Все плыло — серая стена, тусклая лампа, лицо Соколова, искаженное испугом. Последнее, что я увидел — папка с делом, упавшая в лужу пролитого кофе, который я так и не допил. Красная картонка, размокающая на глазах. Бумаги расплывались.

Я подумал о том, что надо бы закрыть докладную. Оформить все, пока не забыл. Потом — что алименты за этот месяц опять вгонят меня в долги. И что кроссворд остался незаконченным.

Удивительно, но в последнюю секунду я не вспомнил ни о дочери, ни о бывшей жене. Только о мокрой папке и недопитом кофе. И еще — о Горелове. О том, как он смотрел на меня с презрением, когда я выходил из его кабинета в день увольнения.

***

Тьма была вязкой, как кисель. Я плыл в ней без времени, без ощущений. Шепот. Сначала тихий, потом все громче. «Я не убивал… Я не убивал… Я не убивал…» Слова падали на меня, как капли воды на барабанную перепонку. Они впитывались в кожу, в мозг, в самую суть.

Огонь.

Нет, не огонь — свет. Масляная лампа, раскачивающаяся на цепи, отбрасывала на каменные стены пляшущие тени. Я лежал на спине, и каждый вдох отдавался в висках пульсирующей болью. Тело было чужим, тяжелым, будто налитым свинцом.

Резкий запах сырости и угля ударил в нос. Я никогда не ощущал ничего подобного. К горлу подкатила тошнота. В голове шумело, как после долгой пьянки.

Где я?

Я попытался сесть и понял, что лежу на гнилых досках. Руки и ноги были свободны, но одежда — явно не моя. На мне было что-то грубое, колючее, пахнущее потом и дегтем. Роба? Брезент? В ноздри бил запах немытого тела — не моего. В висках зазвучал чужой голос. Шепот, навязчивый, как зубная боль:

— Я не убивал… я не убивал… я не убивал…

Я зажал уши ладонями. Голос не исчез. Он звучал внутри, в самой глубине черепа. Повторялся, как заевшая пластинка. Был чужим — и одновременно моим.

— Заткнись, — прохрипел я вслух. Голос затих. Но ощущение осталось: в моей голове кто-то есть. Чья-то память, чьи-то мысли, чьи-то страхи пульсировали где-то на границе сознания, как второй пульс, как эхо чужой жизни.

Я медленно, опираясь на локоть, приподнялся. Камера. Настоящий каземат. Каменные стены, низкий потолок, в углу — ведро, в другом — кучка соломы. Дверь — массивная, обитая полосами ржавого железа. В ней было маленькое зарешеченное окошко, за которым угадывался тусклый свет масляных ламп.

Все плыло перед глазами. Я попробовал встать, но ноги подкосились, и я рухнул на колени, больно ударившись о каменный пол. Воздух со свистом вышел из легких. Ладонь уперлась во что-то мокрое — я посмотрел вниз. Лужа. Мутная, темная вода на сером камне.

Я наклонился, чтобы ополоснуть лицо, и увидел отражение.

Это был не я. Из лужи на меня смотрел чужой человек. Черные, давно не стриженные волосы падали на бледное, обросшее щетиной лицо. Впалые щеки, темные круги под глазами, испуганный взгляд. Это был взгляд загнанного зверя. Человека, который знает, что его скоро убьют.