Клиффорд Саймак – Млечный путь № 1 2018 (страница 5)

– Если Лайза явится в полицию… Очень сомневаюсь, что заявлению можно будет дать ход, но попробовать…

– Она не пойдет.

– Почему?

– Женщина, – заявил Розенфельд и оглянулся на приоткрытую дверь: не слышит ли Мэгги. – У них все шиворот-навыворот. Она зациклилась на идее сглаза и ни в грош не ставит все остальное.

– Убеди ее не упоминать сглаз. Правда, ничего не обещаю…

– Вот ведь глупость! – воскликнул Розенфельд. – Нутром чую, здесь что-то неладно, и ничего невозможно сделать.

– Так всегда бывает, когда что-то чуешь нутром, – благодушно заметил Сильверберг. – Я не верю в интуицию, ты знаешь. Во всяком случае, мне она ни разу не помогла. И ты о ней говоришь тоже впервые.

Помолчали.

– Еще кофе? И рюмку шерри? – спросил Сильверберг

– Заявление? – переспросила Лайза. – Но я уже писала! В день похорон.

– Ты мне не говорила. Почему? У кого оно?

– Ни у кого. Потому и не сказала. Заявление не приняли и посмотрели нехорошо, мне не понравилось. Терпеть не могу, когда мужчина так смотрит.

– Как?

– Неважно. В твоем взгляде, кстати, тоже было нечто такое, когда я сказала, что порчу навела Магда.

– А… – протянул Розенфельд. – Лайза, ты же понимаешь…

– А ты понимаешь? Происходит страшное! Человек умирает ни с того, ни с сего, вчера был здоров, сегодня болен всеми болезнями, завтра его нет в живых. А полиция говорит, что… нет, ничего не говорит, просто смотрит на меня, как на выжившую из ума, и мягко, будто сумасшедшей, заявляет: «Мисс, я не могу принять такое заявление, извините».

– Верно. Не может.

– Мне нужно завтра возвращаться в Детройт, или я потеряю работу. И – ничего, – с горечью сказала Лайза. – Остается только перед отъездом расцарапать этой дряни лицо, пусть потом…

– Ради бога, Лайза! Только не это! Тогда уж точно полиция возбудит дело, но не против Магды, а против тебя!

– Но я не могу просто уехать – и все!

– Лайза, не делай глупостей, прошу тебя. А я обещаю, что во всем разберусь.

– Обещаешь?

– Как на Библии.

– Ты не веришь в Бога!

– Неважно. На Библии в суде клянутся и атеисты.

– Она так на меня посмотрела тогда, на похоронах… Я сразу поняла: она убийца.

– Представляю, как посмотрела ты. Тоже не взглядом доброй самаритянки?

Могли бы друг другу и в волосы вцепиться, подумал Розенфельд.

– Я буду звонить тебе, – пообещала Лайза. – И ты звони. Не обязательно по этому делу. Просто…

Обычно, если не требовали дела, Розенфельд приходил в университет подышать. На улице пахло множеством городских запахов, это была постоянная гамма с небольшими отклонениями весной (когда цвели деревья в городском парке), летом (когда доминировал запах горячего асфальта), осенью (о, этот запах гниющих листьев!) и зимой (когда не пахло ничем, только озоном иногда). На работе пахло криминалом, неуловимо и необъяснимо, это был специфический запах, к которому Розенфельд привык и перестал замечать – воздух в Управлении был, потому что им можно было дышать, но его в то же время не было, как нет стекла в окне, если стекло очень прозрачно. В университете у каждого коридора был свой уникальный запах, в каждой аудитории пахло по-своему, каждый кабинет отличался от прочих, потому что здесь были личности, и это оказалось самым главным в восприятии Розенфельда. Личности, индивидуальности, одиночки, как он сам. У профессора Литроу, к которому сегодня направлялся Розенфельд, было трое детей (жену он похоронил в позапрошлом году), семь внуков и множество друзей, но, несмотря на свою публичность, профессор Роджер Литроу тоже был одиночкой, индивидуальностью, личностью – будь иначе, он не смог бы (в этом Розенфельд был твердо уверен) создать теорию транспарентной квантовой криптографии, не говоря об идее, которую третий уже год пытались осуществить в железе конструкторы в НАСА: Литроу придумал, как обнаружить частицы неуловимого темного вещества. Идея была элегантной, но главное, по мнению Розенфельда, индивидуальной: никто другой, кроме Литроу, придумать ее не мог, это очевидно.

В западном крыле, где размещались физики-теоретики, шел косметический ремонт – красили стены в коридорах, меняли потолочное освещение, и запахов не осталось – точнее, это были другие запахи, которые Розенфельд прекрасно различал всюду, но только не в университете.

Дверь в кабинет была распахнута, и Розенфельд с сожалением подумал, что пришел не вовремя – наверняка профессор сидел сейчас у какого-нибудь коллеги, не желая окунаться в запахи свежей краски и лака.

Он заглянул в кабинет, чтобы удостовериться в отсутствии хозяина, и увидел неожиданную картину: Литроу стоял на верхней ступени стремянки посреди комнаты и, задрав голову, разглядывал на потолке что-то, чего Розенфельд, стоя в дверях, увидеть не мог.

Он попятился, а Литроу, не опуская взгляда, сказал:

– Входите, доктор Розенфельд. Входите, садитесь и налейте себе холодного чая. К сожалению, сегодня из-за ремонта я не могу угостить вас кофе.

Розенфельд сел, налил чай из бутылки в бумажный стаканчик и понял, что разговор, если и состоится, будет происходить совсем не так, как он себе представил.

Литроу спустился со стремянки, вернулся к столу и, прежде чем сесть, наклонился над клавиатурой и быстро настучал несколько строчек текста, который Розенфельд мог прочитать, но не стал этого делать.

– Прошу прощения. – Профессор сел, наконец, повернул дисплей, удовлетворенно фыркнул и налил себе чаю. – Представляете, они закрасили пятнышко на потолке. Пришли утром и закрасили! Это было мое пятно для медитации. Небольшое, розовое, почти невидимое, если не присматриваться.

Розенфельд не присматривался.

– Я скажу, конечно, чтобы пятно восстановили, но у них не получится сделать это точно так, как было! Не тот оттенок, не та яркость…

Профессор был искренне огорчен.

– Я не вовремя, – пробормотал Розенфельд, допив чай и бросив стаканчик в корзину для бумаг.

– Не вовремя? – поднял брови Литроу. – Нет такого понятия. Все, что происходит, случается тогда, когда наступает срок. Если кажется, что нечто происходит не вовремя, значит, вы не смогли внимательно изучить причинно-следственные связи, у вас недостаточно информации, и вы делаете неверный вывод.

– Вот как? – немедленно включился в дискуссию Розенфельд. – Этот ремонт, исчезнувшее пятно… У вас сейчас не то настроение, чтобы говорить о женщинах, верно?

Если профессор и удивился, это не отразилось на его лице и взгляде.

– Почему не поговорить о женщинах? – улыбнулся он. – Конкретно, об одной. Вас интересует мое мнение о Магде Фирман? Как о женщине или как о специалисте?

Наверно, Розенфельд пролил бы чай, если бы все еще держал стаканчик в руке. В кои-то веки он не нашелся, что сказать, а вопрос «Почему вы так решили?» мог и не задавать.

– Все элементарно, Ватсон. – Литроу закинул руки за голову, это была его любимая поза. – Проследите цепочку. Неделю назад умер Смилович. Прекрасный физик, я его хорошо знал. Кое в чем наши взгляды на квантовые процессы совпадали, кое в чем отличались. Нормально. Смерть его не стала неожиданностью, он довольно долго болел, последний месяц жизни провел в хосписе, из чего следует, что болезнь была смертельной, и медицина оказалась бессильна. Как обычно в таких случаях, говорили об онкологии. Скорее всего, так и было, но точно не знал на факультете никто. Родственников у Смиловича нет, человек он был нелюдимый, классический интроверт с трудным характером. В госпиталь к нему многие пытались сначала ходить, но он никого не желал видеть, и ходить перестали. Вижу, это для вас новость, такую подробность вы не знали, верно? Занесите в память, а я продолжу. Несмотря ни на что, один человек все же продолжал попытки пробиться к Смиловичу, и об этом знал весь факультет. Магда Фирман. Она делала докторат у меня в лаборатории. Умная женщина, быстро и хорошо соображает. Две работы мы написали в соавторстве год назад, когда она уже работала у Джексона. Занимается она теориями вакуума в приложении к инфляционной космологии. У нее со Смиловичем был роман. Через неделю после его смерти приходите вы. Конечно «после этого – не значит вследствие этого», но болезнь Смиловича всем показалась странной, смерть – подозрительной. А вы – эксперт, занимаетесь случаями странными, причем в научной среде. И спрашиваете о женщине. Тут даже не дважды два, а один плюс один.

– Да, – вынужден был согласиться Розенфельд. – Но… – Он помедлил, не будучи уверен, стоит ли задавать этот вопрос. – Вам откуда известны эти подробности, профессор? Кто был у Смиловича, кто не был…

На этот раз задумался над ответом Литроу, и Розенфельд поспешил добавить:

– Я не настаиваю на ответе, профессор. Полиция не интересуется смертью Смиловича, я пришел не как эксперт, а как сугубо частное лицо.

– Я знаю, – отмахнулся Литроу. – Если бы вы пришли по делу, то вопрос ставили бы иначе. Мы просто разговариваем, не надо создавать сущности сверх необходимого. Вопрос правильный, и у меня нет причины не отвечать. Первое: я обедаю в университетском кафе. Уши у меня открыты. Второе: на похоронах я не был, но присутствовала добрая половина факультета. Я бы тоже поехал, дань уважения… такая ранняя смерть… Но в тот день меня здесь не было, проводил отпуск в Европе. Так вот, половина факультета была на похоронах и, естественно, рассказала другой половине, которая на похоронах не присутствовала. И все обратили внимание на Магду Фирман. Тут я умолкаю, потому что присутствие Магды на похоронах – факт, а ее поведение – сумма впечатлений, не больше, не будем умножать сущности… и так далее. Я ответил на ваш вопрос?