Клиффорд Саймак – Искатель. 1981. Выпуск №6 (страница 20)

Через несколько дней, придя с работы, он сидел дома и читал книгу — как вдруг позвонили в дверь. Ровнин встал, неслышно подошел, посмотрел в глазок и увидел, что за дверью стоит Ганна. «Что-то случилось», — подумал он. Открыл дверь — лицо Ганны показалось ему сейчас странно отчужденным, невидящим. Ровнин пропустил ее в квартиру.

— Что случилось? Ну? Что ты молчишь?

И вдруг, глядя на нее, он понял: абсолютно ничего не случилось. Черт, вот так номер, подумал Ровнин. Абсолютно ничего не случилось, просто она пришла к нему; пришла, чтобы его увидеть. И что сейчас с ней делать — непонятно.

— Ганна, я спрашиваю, что случилось?

— Ничего. — Она отвернулась. Глупо. Просто по-идиотски глупо. Значит, и звонила все это время она. Что делать? Не бить же ее и не ругать — она и без этого сейчас заплачет. Пятьсот процентов, заплачет: щеки подтянулись, глаза сузились. Ну уж нет! Прежде всего он должен не дать ей заплакать. На секунду Ровнин ощутил злость на самого себя, на то, что он сам, конечно же, сам довел до всего этого. Но как она узнала адрес? Скорей всего по телефону. Он тоже хорош, лапоть, тюфяк, не прочувствовал момент. Нет, сейчас прежде всего надо не дать ей заплакать. А потом уже придумать что-то, чтобы не оставаться с ней вдвоем в квартире; ни в коем случае не оставаться Он заставил ее повернуться.

— Ганочка, посмотри на меня. Ты что?

Она смотрела на него, будто уходя, прячась от его взгляда. Все сейчас глупо, и глупо выяснять, откуда она узнала адрес. Звонила, конечно, она, даже и спрашивать не нужно. Он же кретин: так бездарно довести до всего этого.

— Ну хорошо. Пройдем хотя бы в комнату.

— Нет. — Она замотала головой. — Нет, Андрей. Я не пойду.

Уголки губ у нее по-прежнему дрожат. Чтобы скрыть это, она все время отворачивается. Что же ему делать с уголками губ? И с глазами — в них у нее просто слезы стоят.

— Мы что, так и останемся здесь, в прихожей? Ганна?

— Н-не знаю.

Надо предупредить ее, не дать зареветь. Она вдруг жалко сморщилась, обняла его. Закусила губу, прижалась щекой к плечу. Самое неприятное во всем этом, что он похож на отъявленного мерзавца, на ярко выраженного подлеца, заманившего девушку. А она сейчас выглядит просто жалко, беспомощно, по-детски.

— Только не плакать. Пожалуйста. Слышишь, Ганна, пожалуйста, не плакать. Ну?

— Я н-не плачу. — Она совсем уже немыслимо сморщилась. — Н-не п-п-плачу… Не п-плачу, Андрей… П-прости, пожалуйста… Я знаю, что все это глупо… — Видно было, как она кусает губы. — Глупо, все это страшно глупо… Но я… Я… п-просто не смогла больше… П-пойми, н-не смогла… Я хотела тебя увидеть… Понимаешь, просто увидеть… И все… Н-ничего больше…

Вдруг он подумал: может быть, пойти с ней куда-нибудь? Пойти, и все? Тихо, мирно посидеть?

— Ганусик, Ганночка, ты мне вот что объясни: у вас тут есть место, где можно посидеть?

Она подняла на него глаза. Легкий прокол. Увы, Ровнин, но это так: ты допустил сейчас легкий прокол, потому что для всех и для Ганны ты южинский. Вылезай как хочешь.

— Ну какое-нибудь кафе? Бар? Понимаешь, я давно не был в Южинске. Здесь все прилично изменилось.

Она, все так же не глядя на него, мелко облизала губы. Да, выглядит она сейчас совсем ребенком.

— Ты хочешь пойти туда потому, что я пришла к тебе? Да?

Она все чувствует, абсолютно все, не обманешь.

— Самый лучший бар у нас тут, в центре. На Большой Садовой. Называется «Молодежный». Там вообще-то хорошо.

В центре, на Большой Садовой. Нет, это его не устраивает.

— А еще какие есть?

Она криво усмехнулась. Теперь он уже знал эту ее усмешку: одним углом рта, одной стороной лица.

— Ты что, Андрей… Ты что, в самом деле хочешь со мной куда-то пойти? Ты не шутишь?

— Почему я должен шутить? Я же сам тебя об этом спросил. Только в «Молодежный» не хочется, шумновато. Понимаешь, хотелось бы, чтобы это было где-то подальше. Где не очень шумно.

Она сморщила нос. От этого на переносице и на щеках возникли ямочки и звездочки. А ведь милая девушка, подумал Ровнин. Очень даже милая. Просто она ему совсем не так нравится. Совсем не так, но ведь это и хорошо.

— Может быть, «Поплавок»? Там вообще свободно и столики всегда есть. Только туда ехать минут тридцать на автобусе.

— Ганна, деточка, ну что нам какие-то тридцать минут?

«Поплавок» оказался большим трехпалубным дебаркадером, поставленным на прикол у гранитной набережной недалеко от торгового порта. Столики здесь стояли прямо на открытых деках и на свободной от надстроек верхней палубе. Действительно, когда они с Ганной поднялись туда по дощатому трапу, свободных мест было много. За дебаркадером открывался залив с парусами яхт и стоящим вдали на бочке белым пассажирским теплоходом.

Они сели на верхней палубе за свободный столик у внешнего борта. Подошла официантка. Ровнин заказал два пунша и два коктейля.

Они молчали. Наверное, вот так, как они сидят, вот так, над темно-зеленой водой, можно сидеть очень долго. Сидеть и смотреть на залив, на паруса яхт, на горизонт, на постепенно темнеющий в сумерках теплый вечер.

Особенно рассиживаться здесь не стоит, подумал Ровнин. Пока они доедут до общежития, а потом он домой, пройдет часа полтора. Но они сидели и молчали, пока не стемнело и на рейде не зажглись фонари.

— Знаешь, Андрей, — Ганна вздохнула, — давай еще раз сюда приедем?

Он не ответил.

— Ну, еще один раз?

Что он мог ей сказать? Если по делу, он должен был промолчать. Просто промолчать. Но он кивнул. Кивнул и отвел взгляд.

Семенцов смотрел на него внимательно, все тем же взглядом, к которому Ровнин уже привык, ничего не выражающим немигающим взглядом темно-карих глаз. Поэтому было странно, что при этом на тонких губах полковника сейчас отражается что-то вроде сочувствия, даже больше, что-то вроде приветливой улыбки.

Хотя они сидели в той же комнате в квартире Семенцова, под тем же самым зеленым абажуром, начальник ОУРа на этот раз был в форме, в серых брюках и бледно-голубой полотняной куртке с погонами.

— Андрей Александрович, — полковник пригладил волосы за ухом; жест этот наверняка был рассчитан и означал что-то вроде расположения. — Вы знаете, я тут посмотрел ваш послужной список. Ой-ёй-ёй.

Ровнин хорошо знал: когда тебя вызывает начальство, причем без видимых причин, лучше всего побольше молчать и, само собой, побольше слушать.

— Вы, оказывается, в среднеазиатском деле участвовали?

Распространяться, что он участвовал в среднеазиатском деле, сейчас нет никакой надобности.

— Андрей Александрович?

— Участвовал.

— Я к чему все это говорю. Москва плохого не пришлет. Специалист вы как будто отменный. И формулировка в письме — «для усиления». Так вот, не кажется ли вам, что мы с вами тратим время впустую? Я имею в виду стеллаж.

Стальные нотки в голосе. Все ясно. Рано или поздно, этого разговора следовала ожидать. Ровнин уже много раз думал об этом и много раз прикидывал, как возразит Семенцову и как поведет себя, когда тот скажет, что дальнейшее наблюдение за стеллажом бесперспективно.

— Иван Константинович, — надо хоть время выиграть; немного, но выиграть. — Я что, нужен ОУРу для чего-то конкретного?

— Нужны, — жестко сказал Семенцов. — Нужны, Андрей Александрович. И прежде всего в связи с работой в банке.

Значит, Семенцов хочет подключить его к Госбанку. По поведению полковника ясно, что в Госбанке пока у южинцев полная прострация. Но ведь письмо, которого он ждет в общежитии, тоже, по идее, должно прийти из банка. Не откуда-нибудь, а именно из Госбанка, больше ему прийти неоткуда. Он даже примерно представляет, о чем должно сообщать это письмо: основные данные о какой-то конкретной транспортировке, сумму, маршрут, количество инкассаторов. Может быть, данные о засаде и степени радиоконтроля. Что же сейчас ответить. Полковник не просто смотрит на него, а давит, и надо что-то сказать.

— Что, Иван Константинович, в банке что-нибудь нащупывается? Конкретные люди?

— Пока конкретных людей нет, но есть уверенность. Понимаете, Андрей Александрович? Уверенность, что кто-то в банке работает на них. И вы, именно вы были бы в связи с этим очень полезны. Очень и очень.

Уверенность, подумал Ровнин. Да эта уверенность — она ведь была всегда, с самого начала. А что дальше? Что дальше делать с этой уверенностью?

— Я слушаю вас, Андрей Александрович. — Полковник выпрямился; тянуть больше нельзя.

— Понимаете, Иван Константинович… — Ровнин подумал — надо постараться сейчас вложить в голос всю убежденность. Всю, которая в нем еще осталась. Просто — всю. — Понимаете, Иван Константинович, в общем, вы, наверное, правы. Я сам, честно признаться, уже мало верю, что чего-то дождусь. Но есть одно «но», понимаете, одно маленькое «но». Человеком, который работал здесь до меня, был Евстифеев. Вы хорошо его узнали?

Семенцов придвинул к себе блокнот и стал молча рассматривать пустые листы. Кажется, Ровнин попал в самую точку. Но из вежливости надо выдержать паузу.

— Понимаете, Иван Константинович, я знал многих отличных специалистов. А Евстифеев, по моему глубокому убеждению, был одним из самых лучших. Простите, Иван Константинович, вы считаете, что это не так?

Вопрос этот, конечно, был наглым, просто абсолютно наглым нарушением этикета.

— Хорошо, — сказал Семенцов. — Согласен. Согласен и понимаю. Но ведь нельзя же ждать бесконечно.