Клиа Кофф – О чем говорят кости. Убийства, войны и геноцид глазами судмедэксперта (страница 21)

Тем временем скелеты начали говорить. Их истории были совсем не похожи на те, что рассказывали тела убитых в церкви Кибуе. Так, один из скелетов, который я изучала в Кигали, имел множество травм: тут и перелом нижней челюсти, и сломанная ключица, и проломленная грудина, и двусторонние переломы ребер, и даже перелом обеих плечевых костей и правой стопы. Это означало, что человека забили до смерти. А еще, что он сопротивлялся. Такой характер травм контрастировал с тем, что я видела в Кибуе: здесь люди боролись за свою жизнь, а там редко кто осмеливался даже прикрыть голову. Меня вновь мучил вопрос: почему так вышло? Почему в Кибуе люди не пытались себя защитить? Неужели они смиренно приняли свою судьбу? Или быть может, там было слишком тесно, чтобы выставить руки для защиты? А что же произошло в Кигали? Было ли здесь больше места? Яростнее люди? Не знаю… Но факт остается фактом: тот, чьи кости я изучала, получил удар в подбородок, он, вероятно, упал, его начали бить по телу, а он до последнего пытался себя защитить. Рядом с ним в могиле лежали еще два мужчины: одного забили, а другого – застрелили.

Мог ли какой-то из этих скелетов принадлежать сыну той женщины, что недавно приходила к нам вместе с другими представителями коммуны? Да, вполне. Эта женщина приходила к нам не единожды, и во второй раз ее сопровождал человек по имени Виатор. Изучив мое удостоверение личности и увидев, что мое второе имя – Мсиндо (такое же, как и у моей матери), Виатор очень обрадовался. Я из своих. Теперь, завидев меня, он каждый раз выдыхал:

– Мсиндо! – и так же, как моя джаджа, делал акцент на «син» и довольно резко шипя сквозь передние зубы.

Реакция Виатора была очень похожа на ту, что я видела у капитана ганских миротворцев: «Значит, ты настоящая сестра!» Для этих людей я воспринималась как более «своя», потому что во мне не просто текла африканская кровь, но само мое имя указывало на связь с регионом. Мне казалось, что такое восприятие накладывало на меня некоторые обязательства. Я чувствовала, что должна приложить максимум усилий как личность, а не только как профессионал, поскольку есть люди, для которых практически лично ответственна за то дело, которое делаю.

Как и в Кибуе, в Кигали мы решили провести День одежды. На сей раз мы готовились без Билла – он уже улетел в Боснию. Ответственным и руководителем группы вообще был назначен Хосе Пабло. Эта роль более соответствовала его заслуженному (хотя и запоздалому) назначению на должность главного антрополога. Мы практически закончили свою работу. Среди прочего в куртке одного из убитых обнаружились водительские права, что позволило нам провести предварительную идентификацию. Теперь оставалось дождаться подтверждения со стороны родственников.

В рамках Дня одежды в Кигали мы проводили анализ крови. Если кто-то опознавал одежду и вещи и приходился умершему родственником по материнской линии, мы просили этого человека сдать кровь. Из крови выделяли митохондриальную ДНК и сравнивали ее с той, что была выделена из костей.

Одежду и вещи эксгумированных трупов мы решили разложить в старой палатке для вскрытий из Кибуе. В День одежды мы решили начать работать пораньше, однако в девять утра, когда мы прибыли на место, нас уже поджидали родственники и друзья погибших. Мы достаточно быстро разложили вещи, и я порадовалась, что рядом нет Билла, поскольку он опять бы смешал все карты своими «улучшениями». К половине одиннадцатого все было готово: вещи лежали на столах, рядом с ними стояли желтые таблички с номерами. День одежды начался.

Следующие полтора часа мы занимались только тем, что водили людей по рядам с одеждой. То и дело кто-то узнавал вещи своего брата, племянника, родителя, друга, коллеги… К обеду у нас были четыре предварительные, но достаточно перспективные идентификации, по возрасту все тела попадали в установленные анализом диапазоны. Тело с водительскими правами опознал по одежде брат убитого. На момент смерти погибшему было тридцать пять лет – наша оценка была «от тридцати до сорока».

Трое родственников еще одного пропавшего без вести мужчины вроде бы узнали его одежду, однако их терзали сомнения. Тогда мы попросили вспомнить, не было ли у этого человека каких-то особенностей – переломов, недостающих зубов, хромоты… Родственники ответили, что, да, у пропавшего был заметный скол на верхнем переднем зубе. Перед нами встала довольно сложная задача. Мы не хотели, чтобы потенциальные родственники видели черепа: это слишком тяжелое зрелище. Даже идея помещать череп за картонку с отверстием, в котором были бы видны зубы, показалась нам плохой. В результате решили, что покажем фрагменты снимков – это шокирует меньше. Мы показали родственникам снимки зубов четырех человек, в том числе того, чью одежду вроде бы опознали. Этот подход был куда гуманнее, чем в Кибуе, – я все не могла забыть племянницу священника, которая упала в обморок, увидев его череп. Родственники изучили снимки и единодушно указали на фото зубов того человека, которому принадлежала ранее опознанная одежда. Теперь мы знали, кто этот человек.

Дин брал пробы крови у родственников по материнской линии, а я раздавала пластыри и старалась как-то подбодрить пришедших. Вечером Хосе Пабло улетал в Боснию, так что транспортировка останков в офис коммуны ложилась на нас. Мы написали бургомистру и сообщили, что некоторые останки опознали родственники и кто-то может попросить забрать тело. На следующий день я получила письмо от Трибунала – оно было переведено с английского на французский одним из официальных переводчиков МТР, Франсуа. От себя Франсуа добавил, что восхищен нашей работой. Я чувствовала то же самое в отношении него, о чем и сказала: именно Франсуа приходилось выслушивать и переводить рассказы выживших и свидетелей. Мы вынесли останки из здания отеля, сложили в деревянные гробы и погрузили в трейлер, ухитрившись, правда, в процессе получить множество царапин от больших скоб, с помощью которых к каждому гробу крепились идентификационные таблички.

Бургомистр, господин Руганбаж, решил не проводить церемоний, и все же, сидя в офисе коммуны в компании трех следователей и переводчика, я чувствовала удовлетворение от проделанной работы. Это была единственная миссия, где я принимала участие в такой передаче останков. И я нашла утешение в этом ритуале. Единственное, что до сих пор причиняет мне боль, – это воспоминание о том, что женщина, искавшая сына, в День одежды в Кигали так и не нашла его одежду или вещи. И вот что еще саднит: в моем докладе о миссии в Кигали есть пометка Nota bene – «Не забыть»: та женщина сдала кровь для анализа ДНК. Каждый раз, когда я вижу эти два слова, моя печаль становится похожа на нить – длинную запутанную нить со множеством узелков, которые я никак не могу развязать.

Глава 9

Руанда, живая

После того как останки из Кигали были возвращены местной коммуне, миссию можно было считать завершенной, хотя предполагалось, что мы пробудем в Руанде еще неделю. Билл дал нам разрешение только на оценку объектов для проведения новых эксгумаций, но обсуждение этого вопроса привело лишь к тому, что члены команды начали ожесточенно спорить, что же считать «оценкой». Одновременно с этим несколько следователей МТР требовали начать эксгумацию уже известных мест захоронений. Их порядком утомило, что команду судмедэкспертов постоянно отвлекают для работы с Трибуналом по Югославии, и они искренне не понимали, почему одной недели недостаточно для эксгумации одного захоронения.

Один из следователей, его звали Пьер, быстро понял, как можно, не нарушая, нарушить мандат Билла на «только оценку». Вместе с Пьером и другим следователем, Хенни Куле, мы провели целый день в сельской местности к северу от Кигали. Нам пришлось преодолеть множество проселочных дорог, окруженных кукурузными полями, и всякий раз, стоило нам приблизиться к какому-нибудь городку, как к нам сбегались дети. Около шести ребятишек обычно сразу запрыгивали на задний бампер нашего «Лендровера», вскарабкивались на багажник на крыше и, вцепившись в него, ехали с нами дальше, крича от восторга. Когда мы останавливались, Хенни выходил из машины и к всеобщему восторгу надувал воздушные шарики, привезенные из Европы. Дети были заворожены – в то время в Руанде невозможно было достать воздушные шары. Особое восхищение вызывал «визжащий шарик» – Хенни придерживал горловину шарика и выпускал из него воздух, а тот забавно свистел. После этого короткого представления Хенни дарил шарики счастливым детям.

Одним из мест, которое нам предстояло «только оценить», была шахта. Здесь могли находиться останки погибших. Дин спустился в шахту для осмотра, а несколько местных женщин улеглись на траву и стали наблюдать за нами. У одной была на ноге ужасная опухоль, охватывавшая верхнюю часть стопы и поднимавшаяся вверх по голени и икре. Женщина рассказала Пьеру, что во время геноцида муж заплатил пять тысяч амафаранга – руандийских франков, чтобы спасти ее от смерти. Геноцидарии взяли деньги у мужа, однако перед тем как уйти, перерезали женщине ахиллово сухожилие. Лодыжка заживала без лечения почти два года. Женщина сидела на траве и тихо рассказывала свою историю, а я думала о Кибуе и о Нтараме. Так далеко – практически на другом конце страны – от церкви Кибуе, возле которой мы нашли скелеты с глубокими порезами на лодыжках, мы разговаривали с женщиной, сумевшей выжить после подобной операции только потому, что деньги в этой части страны ценились чуть выше крови. Перед моим мысленным взором стояли тысячи таких же женщин, мужчин, детей со всей Руанды – они ковыляли по пыльным дорогам, в то время как скелеты их близких и родных покоились под землей, поросшей зеленым подлеском.