Клэр Твин – Место под звездами (страница 3)

– Элвис вчера звонил.

Вилка в моей руке на мгновение замерла в воздухе. Я по привычке напрягся, но продолжал есть.

– Пейдж заняла первое место на научной школьной ярмарке. Ты, наверное, слышал? – искренне загордился папа, улыбнувшись мне.

– Конечно.

Мы с кузиной ходим в одну школу, но в параллельные классы. Пейдж младше меня на год, однако точно не умом. Почему-то в нашей семье растут поголовно одни технари, рабы наук и математических исчислений. Кузина давно покорила нашего учителя физики и стала одной из причин для гордости не только семьи, но и старшей школы Эллокорт.

– Так вот, Элвис и Миранда предложили отпраздновать её победу за ужином в кругу близких. К тому же, ты тоже отличился, Ной, – папа заговорщически подмигнул мне, а мама поправила мою челку, лезущую в глаза.

– Ты написал пробный экзамен по химии на отлично. Сто баллов, Ной! Это такой невероятный результат. Жаль, не все могут порадовать нас оценками, – мама перевела взгляд за мою спину, с укором уставившись на садящегося за стол Чарли. – Почему ты до сих пор в пижаме?

– Мне переодеваться две минуты.

– За стол в ночной рубашке не садятся.

– Мама права, сынок, приведи себя в порядок.

– Я посторожу за твоей яичницей, – тоном, который не внушал доверия, уверил я и похлопал покрасневшего от злости брата по плечу.

Я тихо хихикал над причитаниями удаляющегося в комнату Чарли и выкрал из его тарелки одну сосиску, за что получил по руке от мамы.

– Раз ты не занят, значит, едем к Элвису, – заключил в конце завтрака папа, пряча сотовый в передний карман пиджака.

– Я позвоню Миранде, предупрежу о нашем приходе.

Конечно, я бы лучше решал весь вечер задачки, чем отправился бы на ужин в дом дяди, от которого даже мурашки на моем теле дохнут. Мне неприятно его общество, а про комфорт и заикаться нет смысла. В любом случае, наступают подобные моменты, когда прятаться и бежать не выходит. Праздники или знаменательные события сталкивают нас друг с другом, как судьба сталкивает заклятых врагов.

Когда на улице раздался сигнал школьного автобуса, я в спешке попрощался с родителями, по дороге к выходу снова испортив причёску Чарли, и под его визгливый голос выбежал во двор.

В автобусе я всегда сажусь рядом с лучшим другом, но сегодня, раз уж его нет (он отправился в школу на машине отца), я сидел рядом с парнем из параллельного класса.

Первые три урока до большой или, как мы любим говорить, обеденной перемены, я не виделся с друзьями. Звонок прозвучал давно, однако я не выходил из кабинета химии, продолжая сидеть в лабораторных вещах, смешивая раствор сульфата с аммиаком.

Химия – мой любимый урок. На практических занятиях я чувствую себя высшим разумом и человеком, в руках которого жизнь. Конечно, история и литература занимают отдельное укромное место в моем сердце, но наука – это совершенно иной мир и мысли в нем. Отвлекаться тут не…

– Альберт Эйнштейн! – донёсся подобно грому среди ясного неба голос, и я с любопытством оглянулся на стуле, закатив глаза.

Одиссей держал в руках пакеты с бутербродами и картошку фри.

– Альберт Эйнштейн, к твоему сведению, был физиком, – я натянул на лоб, задрав челку, очки и сел посвободнее, отложив пробирки. – И если ты хотел сравнить меня с каким-то учёным, то мог бы назвать Менделеевым.

– Обязательно умничать каждую минуту? Тебя самого от себя не мутит? Кстати, чем ты занимаешься? – Одиссей навис над пробирками с жидкостями, скривил рот от запашка и уселся рядом, положив на свободное место пакеты.

Я расплылся в снисходительной улыбке. Таков уж он, Одиссей. Если делить людей по темпераменту, то мой друг – сангвиник, персона, у которой не кончается заряд батареи. Одиссей не знает слово «стоп», поскольку давно заменил его в своей лексике на «газ». Мы совершенно противоположны друг другу: я склонен к пессимизму, а он склонен давать мне взбучку, если ситуация требует того. Вообще, если бы не тест по арифметике, к которому он не подготовился, а я бы не помог, мы бы никогда не состояли в одной тусовке.

– Это цветной раствор…

– Я из вежливости спросил, – с мольбой посмотрел на меня шатен и подвинул бутерброд с картошкой, – ты не пришёл в столовую, поэтому я перенёс её к тебе.

– Если бы кто-то из преподавателей тебя увидел, ты бы схлопотал.

– Вот главная разница между нами, – взмахнув указательным пальцем, чавкнул Одиссей, – пока ты думаешь, что могло бы быть, я радуюсь тому, чего не произошло.

А он прав, но не впечатлил своим наблюдением, ведь это очевидно.

– Знаешь, на уроке меня позвала Максим…

– Пожалуйста, – цокнул я, откусывая сендвич, – давай только не о ней.

– Девчонка по тебе добрые три года сохнет, прояви к ней хоть какое-то терпение.

– Проявил бы, не будь она такой липучкой.

– Сталкер, да? – широко улыбнулся одним уголком рта Одиссей, потешаясь над моей реакцией. – Ну, короче, она просила передать, что вяжет тебе шарф на День Святого Валентина.

– Дерьмо. Благодаря ей, я ненавижу этот праздник. Она каждый год мне что-то вяжет. Я не пойму, разве не видно, что мне это неинтересно?

Я жестокий, это факт. Мне многие об этом говорят, включая самого Одиссея. Просто мне трудно объяснять свои чувства и уж тем более проявлять их. Я никогда не влюблялся и не встречался с девушкой. Пока мои друзья меняли подружек как перчатки, я заменял порванные струны гитары на новые. Пока парни изучали анатомию практикой, я учил параграфы и пропускал темы про гениталии, поскольку изображения органов вызывали у меня исключительно тошноту. Я вспоминал прошлое. Я возвращался в дни, когда по моим рукам текло что-то тёплое…

– Тут есть два варианта, – по-профессорски заявил Одиссей, подойдя к расписанной формулами доске.

Он перевернул её на чистую сторону, взял маркер в руку и со скрипом принялся писать каждое своё слово.

– Вариант первый: ты наконец-то откровенно говоришь, что Максим тебе безразлична.

– Она разрыдается, – я не преувеличивал, ведь Максим принимает всё близко к сердцу и любая мелочь способна довести её до слез, а уж мое безжалостное признание – тем более.

– Я знал, что ты так скажешь, – хмыкнул шатен, написав на доске большую цифру два, – поэтому вариант два: ты притворишься, что уже занят.

– Не понял?

Одиссей вздохнул, вернувшись за своё место, откусил большой кусок бутерброда.

– На выходных братья-близнецы Диккенсоны опять устраивают вечеринку. Все придут. Ты мог бы разыграть сценку.

– Делать мне больше нечего, играть с её чувствами, – отказался я.

– Для негодяя ты слишком порядочный. Может, поэтому ты ей и нравишься?

– Ты действуешь мне на нервы, чувак.

Одиссей шуточно пнул меня и закинул в рот картошку, наконец-то перестав говорить о девочке, которой я симпатичен.

***

В пятнадцать я созрел. В том смысле, что я уже твёрдо понимал и знал весь масштаб катастрофы, пусть это и было поздно. Это тоже самое, если бы люди знали о приближении огромного, размером с гранд каньон, астероида, ничего не делали, а уже когда до конца света оставались сутки, запустили в космос ракеты с ядерными боеголовками.

Я решил, раз уж это случилось и время не повернуть вспять, а машины времени не существует, то можно хотя бы найти таких же несчастных жертв, как я. Интернет легко выдал анонимные истории, только за все семьдесят пять статей и шести ссылок, я не наткнулся на домогательство к мальчику. Жертвами были то и дело исключительно женщины разных возрастных категорий, этноса, происхождения и расы. Когда я читал эти статьи, пятнадцатилетний мальчик, я поражался жестокости мира, в котором мы живем. Сексуальное насилие, верно подметила Сьюзи Бокс, одна из рассказчиц, это то, что происходит по всемирно и ежечасно, но не освещается из-за страха быть осуждённым. Я с ней согласился тогда и согласен теперь, когда мне восемнадцать. Я боялся собственной тени, меня терроризировала паранойя: может, мама догадывается о происходящем между мной и дядей и считает, что это я желал совокупления? В уме я часто становился сценаристом своей жизни, представлял и придумывал реплики, но каждый мой сюжет сводился к одному – виноватым оказывался я.

«Если ты не хотел, то мог закричать или рассказать правду», – голосом мамы говорил я самому себе.

Кричать? Что вы, я даже пикнуть не осмеливался, будучи запертым в клетке из паники, а вы думаете, что жертвы могут звать на помощь? Не каждый полон осознанности, тем более страх влияет на реакцию по-разному: кто-то отбивается и даже способен на убийство в целях самозащиты, а кто-то застывает статуей в чужих руках и выполняет каждый приказ.

Мне кажется, я был слишком молод, чтобы знать о таких вещах в восемь лет. Возможно, я себя оправдываю, себя и свою беспомощность, только легче почему-то не становилось. Я хотел плакать.

Так сильно, как бы плакала самая отчаивавшаяся девчонка, готовая потерять голос от рыданий.

Некоторые мои друзья убеждены, что плакать мужчинам не подобает. Слёзы, всем известен этот трюизм, – проявление слабости, эмоций, чувств, а представителей сильного пола это ни в коем случае не красит. Скорее наоборот, позорит.

Я поддался мнению большинства и больше не плакал. Мне и без того стыдно жить, а слёзы как будто закрепляли образ жалкого неудачника.

Но теперь, сидя за одним столом с Ним, меня вновь подрывало на сухие рыдания.