Клэр Норт – Пряжа Пенелопы (страница 8)
Когда поэты повествуют о придумках хитроумного Одиссея, они обычно не упоминают, как же получилось, что этот замысел пошел вкривь и вкось у такого умного-преумного государя. Потому что, гляньте-ка, Елена сбежала – или украдена, смотря кого спросить, – в Трою с этим уродцем Парисом, и вот Менелай и его старший брат Агамемнон посылают гонцов ко всем мелким греческим царям от востока до запада. «Ага! – восклицают они. – Мы идем войной на врагов на востоке, против царя Приама и всех его несчастных сыновей, и надо же, как удачно, вы все – все! – поклялись драться вместе с нами, защитить мужа Елены! Вот это да, вот это поворот, долго же о нем будут помнить!»
Агамемнону всегда хотелось заполучить богатства Приама. Говорят, именно Елена дала ему право на них своим предательством – но на самом деле это хитрость Одиссея сделала возможной такую огромную войну. Не будем об этом, говорят поэты, давайте лучше про циклопа, про Сциллу с Харибдой, вот это дело для мужчины, или про то, как он привязан к мачте и, слушая песню сирен, пытается вырваться из пут, и мышцы бугрятся под кожей – да, лучше про это, а не про ту первую, исполинскую, города срывающую, богов потрясающую мелкую ошибочку в расчетах.
А где нынче Одиссей? Ах да, он лезет под юбки Калипсо на острове Огигия, в то же время громко заявляя, что любит жену и хочет убежать с этого блаженного острова чувственного наслаждения. Мое недовольство – холодный ветер, который заставляет ежиться любовника, но Калипсо, которой стоило бы распознать прикосновение гнева богини, так уверена в своей добыче, что всего лишь встает на мгновение с постели, где они совокупляются, чтобы закрыть распахнувшиеся ставни. Я до нее доберусь – погодите, я доберусь до нее.
На том судьбоносном пиру у Тиндарея, когда Елену отдали Менелаю, а Пенелопу отдали Одиссею в награду за его хитрость, было еще одно событие. Потому что именно там сестра Елены, Клитемнестра, привлекла внимание жадного Агамемнона, величайшего из греков, царя Микен, которому вечно мало. Она уже замужем, но Агамемнон всегда считал себя Зевсом среди мужчин. В лебедя и быка он превращаться не умеет, но, когда он пронзил мечом ее мужа и сорвал с нее окровавленную одежду, итог, в общем-то, вышел такой же. И, закончив, он отпустил ее горло, поднялся с нее и прошептал: «Теперь ты знаешь, как сильно я тебя люблю».
Потом он положил голову ей на грудь, и она не дышала.
И не дышала.
И не дышала.
Пока наконец он не встал и не ушел.
Именно так в Греции появились три царицы – три голоса, произносящих молитвы, которых ни один поэт-князь, муж-царь или царь наверху не услышит.
Глава 7
Зовут его Кенамон.
На самом деле его зовут гораздо длиннее, чем Кенамон, но он понял, что неотесанным варварам, грекам, настолько сложно запомнить его имя, что проще сказать: его зовут Кенамон из Мемфиса – и этим ограничиться.
Его корабль прибыл на Итаку дня два назад, и он был накормлен – уже успевшими надоесть бобами и рыбой, – встречен с крайней учтивостью и совершенно неуспешен в том, чтобы добиться встречи с царицей Пенелопой. Сам себя же он убеждает, что это не выводит его из равновесия.
Своим личным защитником или чем-то вроде того он числит Гора, и если бы я хотела, то могла бы сесть рядом с ним, засмеяться и сказать: «Гор? Гор? Этот проныра побоится и на шаг отойти от верховьев Нила». А вот Исида – это боевая женщина, она умеет доводить дела до конца; однажды я играла с ней в тавлеи на душу мантикоры, и мы обе так жульничали, что получилась почти честная игра!
Когда он отплывал, череп его был выбрит, но за несколько месяцев дороги по морю на голове появилась неровная поросль, с которой он не знает, как справиться. Кожа у него цвета пустыни на закате, ладони большие и намекают, вероятно, на некоторое искусство в обращении с мечом, который он учтиво оставил в своей кишащей тараканами комнате. Брови его густые, черные, глаза – широко раскрытые, с янтарными и серыми точками. На нем длинная льняная рубаха, ожерелье из поливной керамики и браслет из яшмы, аметиста и сердолика, перевитый золотом. Он сидит в самом просторном дворе, между большим залом и воротами. Он нашел узкую полоску тени под сенью колоннады, где бегают по пестрым коричневым стенам коричневые пестрые ящерицы, и теперь смотрит, как выходят на воздух последние из пировавших здесь вчера женихов.
Они, как всегда, страдают от похмелья, и светлое время дня им придется провести, восстанавливая силы, чтобы ночью снова жрать, пить и лапать служанок. Таково ужасное бремя их жизни, жалуются они. Они хотели быть воинами и даже царями! Какая трагедия, что им приходится тратить юность впустую, пытаясь жениться на какой-то высохшей старухе, так называемой царице Итаки, вместо того чтобы, как настоящие мужчины, участвовать в набегах, грабежах и угоне рабов.
Андремон – тот, у которого красивые мышцы рук, – говорит:
– Я слышал про разбойников. До чего дошло, если Итака не может защитить сама себя.
Антиной, темноволосый сын Эвпейтов, рычит:
– Проклятые наемники. У нее же есть деньги, почему она не наймет своих?
Амфином, дитя царя, который хотел быть воином, цокает языком:
– Все сложнее, и ты знаешь об этом.
Эвримах, длинноногий сын Полибия, высказывается:
– Я тут подумал: а что, если…
Антиной обрывает его:
– Никого не волнует, что ты думаешь, Эвримах, – и действительно никого не волнует.
Женихи не обращают на Кенамона особого внимания, проходя мимо. На Итаку прибывает много чужеземцев, чаще всего они закупают тут припасы, прежде чем плыть в Коринф или Патры. Только золото на его запястье, может быть, на миг привлекает их мутный взгляд.
Он ждет.
«Помолись мне, – шепчу я ему на ухо. – Помолись Гере, ради которой женщины когда-то резали горло львам и жгли плоть мужчин. Гор не услышит тебя теперь, ему все равно. Помолись мне – и, быть может, тебе не придется утонуть в крови в большом зале, когда все закончится».
Кенамон меня не слышит, а я не настаиваю.
Когда подходит служанка, он с готовностью вскакивает, будто щенок, которому наконец разрешили погрызть косточку. Она смотрит на него довольно равнодушно, видит просто чужеземца, а ее сердце выстукивает ритм, которого ему не слышно: «Смерть всем грекам».
Перепутанными, кривыми галереями и грубо вытесанными ступенями его ведут в небольшой зал. Это маленькое прохладное помещение, куда, к счастью, залетает легкий ветерок с моря, но не залетает буря. В нем стоит трон. Он не очень красивый. Одиссей решил, что будет правильно установить впечатляющее кресло с высокой спинкой, чтобы всем было ясно: он царь; но он сделал его меньше, чем любой трон Менелая или Агамемнона. Одиссей скромен, когда скромность можно использовать как оружие.
Пенелопа не сидит на троне. Это был бы бред. Ее двоюродная сестра Клитемнестра напоказ правила с трона своего мужа, пока Агамемнон отсутствовал, и это породило множество слухов и постоянные споры, которые – Пенелопа не может не признать – наверняка делали управление страной гораздо сложнее. Так что она сама занимает сиденье пониже, рядом с троном своего мужа. Достаточно близко, чтобы было ясно, что она его бережет; достаточно далеко, дабы дать понять: она на него не притязает. Они с Эос однажды ночью, пока мужчины спали, потратили довольно много времени, двигая сиденье туда-сюда и подыскивая правильное расстояние.
Женщины для этой встречи приняли свои обычные позы. Когда Кенамон входит, Автоноя наигрывает несколько нот на лире. Пенелопа рассматривает клубок, который Эос вытащила из корзины с мытой шерстью. Сама Эос чешет кудель. Всегда полезно показать новоприбывшему жениху картину благолепной женственности, произвести хорошее впечатление.
Кенамон, неуклюже стоя перед ними, не знает, насколько близко можно подойти и как далеко можно остановиться. Его дары уже переданы, и они гораздо лучше, чем ожидала Пенелопа, хотя она этого никак не показывает. Ей нравится, что он пытается держаться приличий. Пенелопе импонирует, когда кто-то старается делать все правильно.
– Благородная царица… – он кланяется по-настоящему, в пояс, но вскоре перестанет, все перестают, – какая честь для меня стоять перед тобой.
– Нам приятно твое присутствие, господин, – отвечает Пенелопа, оглядывая золото на руке, драгоценные камни на шее, цвет глаз. Он не мальчик, как большинство ее женихов. Мемфис еще не стал вдовьим краем. – Многие люди приходили во дворец моего мужа, ища каких-либо благ, но немногие прибывали из таких далеких стран, как ты. Поистине мы благословенны.
– Я пробыл здесь всего несколько дней, но уже чувствую, что Итака стала мне родной.
Автоноя дергает за струну – звук немного не настроен, слишком громок.
Улыбка Пенелопы не меняется, хотя в глазах появляется что-то, чего мужчина мог бы испугаться. Ко всеобщему изумлению, Кенамон это видит и, облизнув губы, предпринимает вторую попытку:
– Я имел в виду… радушие, благородство твоего дворца и твоего народа таково, что я словно окружен своими родственниками.
Уже лучше, египтянин. Лучше. Полей вина на мой алтарь, и я научу тебя, что говорить, чтобы завоевать греческое сердце. Твои фараоны просто стирают историю тех, кто им не по нраву, топят чернильные слова в молчании; наши живые поэты гораздо опаснее, потому что они знают, как сделать из человека чудовище даже после того, как он умер.