Клэр Норт – Пряжа Пенелопы (страница 58)

Мужчины смотрят.

Потом начинают разговаривать вполголоса.

Они шепотом беседуют, так, будто тут совсем ничего не произошло, будто тут совсем нечего обсуждать.

Кто-то ударяет по струнам.

Леанира отклеивается от стены и идет наливать вино.

Антиной не смотрит на отца.

Телемах не смотрит на мать.

Потом Эвпейт поворачивается и выходит, хлопнув дверью.

Телемаха тоже потряхивает, но он не уходит. Он поворачивается к Электре, пытается найти слова, чтобы сказать ей, и думает, что, кажется, никогда не видел женщины уродливее ее, и задается вопросом, какой вкус был бы у ее языка на его языке, и его подташнивает, и он не знает, как говорить. Так что вместо этого он поворачивается к Оресту, говорит:

– А ты… – и не может найти слов. Молодой микенец поворачивает голову медленно, так медленно, будто им движет иная сила, нежели природа, и терпеливо, расслабленно ждет. Телемах качает головой, пытается найти извинение, не может его нащупать, снова пытается.

Электра, которая смотрит на зал так, будто перед нею тризна ее отца, говорит:

– Мы с братом устали. Мы уходим к себе. Благодарим за ваше неизменное гостеприимство.

Она встает, и по всему залу пробегает дрожь, разговоры смолкают. Они не возобновляются, пока она не выходит.

Чуть погодя выходит и Пенелопа, а потом и Телемах.

В глубокой ночи, когда женихи пьяно спят на столах, приходят служанки и забирают ткацкий станок – больше никто не увидит его и не упомянет.

Глава 43

В утренней тьме, в тусклый час между полуночью и зарей, когда все становится честным и жестоким, Пенелопа приходит к двери Электры.

Снова она ждет, содрогаясь всем телом.

Опять служанки в конце концов впускают ее, и, когда она входит, кажется, что-то меняется в итакийской царице: ее сердце остановилось, ее дыхание замерзло – она не станет дрожать при них.

Электра сидит на своем обычном месте, у окна, а Орест спит в постели Электры. Пенелопа останавливается, удивленная таким зрелищем, но Электра прижимает палец к губам и шепчет:

– Иногда он плохо спит. Ему снятся дурные сны. Порой я разрешаю ему прийти сюда, глажу по голове и пою колыбельную. Теперь он некоторое время поспит. Давай выйдем наружу и поговорим.

Электра смыла пепел с лица и причесалась. Ее голос, когда она говорит о брате, тихий, почти добрый, и в этот священный час она на мгновение становится просто женщиной, сестрой, находящейся далеко от дома.

Пенелопа кивает, и они вдвоем выходят при неярком свете лампады Автонои к прохладному ручью, в котором иногда Леанира моет ноги вдали от мужских глаз. Здесь Пенелопа забирает у Автонои светильник, прося ее отойти, ставит его на покрытый мхом камень и усаживается на корточки на берегу ручья, будто хочет смыть изо рта вкус этого дня. Электра садится рядом, вытянув ноги: болтает крошечными ступнями в ночной прохладе, запрокидывает голову к небу. На некоторое время она закрывает глаза и слушает еле слышный шорох моря, плещущего о берег внизу, песню цикад и журчание ручья по камням.

Пенелопа открывает было рот, но Электра перебивает ее. Глаза ее все еще закрыты, руки вытянуты вдоль тела.

– Расскажи мне о своей матери.

Пенелопа удивлена такой просьбой, хотя чему тут удивляться?

– Моя мать была доброй. Строгой, но только в тех вопросах, которые казались ей важными для благополучия ребенка. Она считала, что каждая женщина в Спарте должна быть не слабее мужчины, а может быть, даже сильнее. Откуда возьмутся сильные мужчины, если женщины не смогут рожать здоровых детей, воспитывать их умными, образованными, умеющими хорошо управляться с мечом и преданными своему государю? Ей казалось, что все это передают им матери. Поэтому мать тоже должна быть умной, образованной и преданной.

– И хорошо уметь управляться с мечом?

– По крайней мере, уметь распознать, если кто-то управляется с ним плохо.

– Я слышала, твоя мать была наядой, – задумчиво говорит Электра, – дочерью реки и потока.

Пенелопа застывает, но она ведь всю жизнь прожила с тем, что она незаконнорожденный ребенок полубогини, а потому умеет осечься и не зашипеть.

– Может быть, и была, – отвечает она наконец, глядя в скрытые тенью глаза Электры. – Но Поликаста воспитала меня так, будто сама родила, и поднимала меня, когда я падала и разбивала коленку, и рассказала, что делать, когда у меня впервые пошла кровь. Моя мать – она.

– А твой отец?

– Он… не очень умело ладил с детьми. Но знал, что у него есть долг любить их, и старался как мог исполнить его.

Электра чуть поворачивает голову, на лице отражается изумление.

– У него был… долг любить?

– Он так считал, да.

– Почему?

– Потому что был нашим отцом.

– Но ведь он был царем.

– Да. Он старался по-своему быть и тем и другим. В конце концов, он был всего лишь человеком.

Электра открывает рот, как будто никогда не слышала подобного. Царь, который и отец? Отец, который и человек? Может быть, в самом редком случае можно представить себе, что мужчина будет двумя из трех: царем, который сам воспитывает своего наследника, например, или отцом, который иногда проявляет свои недостатки. Но все три сразу? Ей кажется это невозможным, безумным, и она готова расхохотаться, а потом встряхивает головой и возвращается к созерцанию неба.

– Меня воспитали кормилицы, – произносит она наконец. – Матери нужно было управлять царством, а отцу – выиграть войну. Меня необходимо было воспитать как царевну, готовую к браку с кем-то, чьи земли могли бы быть присоединены к царству моего отца. Кем-то не особенно выдающимся: мой отец всегда хотел, чтобы все знали, что муж его дочери женился на ней с его разрешения. Это должен был быть человек, который будет кланяться, унижаться и простираться ниц перед троном моего отца, и говорить, как ему повезло на мне жениться, и знать, что если он нанесет урон моей чести, то я могу перерезать ему горло и никому не придет в голову возмущаться. Слабый человек. Такова была моя судьба.

– А теперь?

– Теперь? Теперь либо мой брат садится на трон, либо мой дядя забирает его себе, а меня продают какому-нибудь пьяному купцу за мешок зерна и амфору вина. Кому-либо богатому, но без имени, которому этот союз позволит сидеть за благородным столом и всем своим друзьям-рыботорговцам говорить: «А у меня жена – царица!» Видишь ли, у моего дяди столько собственных детей, что он вряд ли будет особенно задумываться над тем, куда девать меня.

Снова Пенелопа пытается заговорить, и снова Электра перебивает ее.

– Я хочу, чтобы ты понимала. Хочу, чтобы было ясно. Я не позволю продать себя или выменять. Чтобы этого избежать, мне необходимо, чтобы брат воцарился в Микенах. Не только ради меня – всей Греции нужно, чтобы мой брат стал царем. Потомки Атрея должны делить власть между собой, иначе Менелай заберет себе столько силы, что никто не сможет ему противостоять. Он завладеет твоими островками без второго слова, выдаст тебя замуж за одного из своих сыновей, Телемаха отправит в какое-нибудь путешествие, из которого тот не вернется, высосет из твоих людей все соки и даже не заметит этого. Ты видела Елену? Ты видела ее после того, как ее притащили домой из Трои? Я видела. Ни одной из нас не следует быть женой сына Менелая.

В далеком дворце Елена смотрит на свое отражение в неподвижном водоеме и задерживает дыхание, чтобы не потревожить его серебристую поверхность. Но чем меньше на воде ряби, тем труднее Елене скрыть правду, не замечать морщинки под миндалевидными глазами, и она запихивает кулак в рот, чтобы не закричать. Вот так обстоят дела с последними царицами Греции.

Пенелопа говорит:

– Твои слова на пиру…

Электра отмахивается, как сделала бы ее мать.

– Просто глупый старик попробовал показать, кто тут главный. Если бы он продумал свои действия, то понял бы, что ничего хорошего не получится, а будут только насилие, война и кровь. Он был заносчив, и это не понравилось мне, вот и все.

– Тем не менее эта кровь была бы, скорее всего, моей и моего сына.

– Ах да, Телемах. У него совсем с головой плохо, да?

Такого не посмел бы сказать Пенелопе никто на Итаке, включая многих честных ее друзей, принесших ей клятву верности. Лишь дочь Агамемнона может сказать такое, будто речь идет о забавной гусенице. Губы Пенелопы искривляют злость, отрицание, виноватая ярость. Потом она выдыхает; ярость уходит, словно улетевшая бабочка, а на ее место приходят облегчение, ужас, изумление, смешанное со слезами, и, наконец, что самое странное, смех. У Пенелопы нет слов, но Электра смотрит на нее с любопытством, как будто пытается понять, почему вдруг истерически смеется со слезами на глазах та, которая обычно холодна как лед, и постепенно царица успокаивается, и они обе сидят у ручья так, будто между ними нет ничего, кроме этого часа и прикрытой облаками луны.

В лесу над храмом Приена говорит:

– Разбойники явятся сюда, в эту бухту. Мы должны дать им высадиться и отойти от кораблей. Ни один не должен остаться в живых.

В доме на краю города Эвпейт бьет Антиноя по лицу, как женщину, и тот, не вскрикнув, падает на пол, зажимая разбитую губу.

В своих покоях Телемах глядит на море, а в его ухе слышится шепот, будто жужжит назойливая муха – жужжит голосом Афины.

В постели Андремона вскрикивает Леанира, и он закрывает ей рукой рот, чтобы никто не услышал. Только она знает, кричала ли от наслаждения или от боли, что он принес ей, вбиваясь в ее плоть. «Любовь моя, любовь моя, любовь моя, – шепчет он. – Когда я стану царем, когда я стану царем…»