Клэр Норт – Пряжа Пенелопы (страница 34)

Первую часть она освоила – гордый ответ, вспыхивающие гневом глаза, и было время, когда Агамемнон, который сам был таким, находил это обворожительным. Но ни она, ни он так и не освоили вторую часть, а потому их брак, скажем так, не задался.

Приходит Пенелопа: глаза у нее немного мутные, потому что ее только что разбудили, на плечи наброшен плащ грубой ткани, она немного запыхалась. Она стоит в дверях, вокруг нее звезды, которые то и дело гасят летящие облака, а вокруг лодыжек завитки стелющегося тумана. Мгновение женщины смотрят друг на друга, потом Семела, которая уже очень давно не спала, резко спрашивает:

– Ну? Это она?

– Да, – отвечает Пенелопа. – Это Клитемнестра.

– Привет тебе, уточка, – говорит Клитемнестра.

– Привет тебе, сестра, – бормочет Пенелопа, оглядываясь в поисках еще одного табурета. Женщины не сразу понимают, а потом Мирена, сообразив, вскакивает с места и предлагает царице свое сиденье, та с улыбкой принимает его, а дочь Семелы встает у стены, сложив руки на груди, слегка сбитая с толку присутствием в своем доме такого количества цариц.

– У тебя дрок в волосах.

– Проклятый остров! – выпаливает Клитемнестра, пытаясь распутать свалявшиеся пряди. – Ты, девочка! – властный жест в сторону Мирены, которую, как видно, сочли способной подчиняться. – Помоги мне!

Мирена смотрит на Пенелопу, та слегка качает головой.

– Эос, помоги, пожалуйста.

Эос делает шаг от двери, ставит на пол светильник, подходит к царице Микен, бестолково дергающей себя за волосы, и начинает осторожно разбирать ее пряди.

– Эос великолепно справляется даже с самыми непослушными волосами, – объясняет Пенелопа, глаза ее поблескивают в свете огня, – кроме прочих ее достоинств. Семела и ее дочери – хозяйки этого дома, а ты – их гостья, и тебе пристало бы вести себя соответственно обычаю.

– Я думала, гостеприимство на Итаке священно.

– Так и есть. Именно поэтому Эос помогает тебе распутать волосы.

Клитемнестра смеется – «ха!» – громкий, резкий звук, похожий на гогот лебедя, который, как говорят, породил ее.

– Ты меня долго искала, уточка Пенелопа.

– Ты должна радоваться, что тебя нашла я, а не твоя дочь.

– Электра? Она здесь? Ну конечно, здесь. Она ужасно настырная.

– И твой сын.

Клитемнестра застывает, сжимает руки, а потом – это привычка, чутье – заставляет себя расслабиться. Улыбка застыла на ее лице. Это отравленная улыбка, которая находит свое развлечение лишь в кислоте и в том, как не по себе становится каждому, кто видит эти ядовитые губы. Агамемнона некоторое время эта улыбка завораживала. Он, который покорил всю Грецию, думал, что сможет покорить и ее, одержать последнюю победу, которая так долго не давалась ему. Он ошибся.

– Орест? Как он поживает? – говорит она негромко, будто это самый небрежный вопрос на свете.

– Он много молится.

– Он благонравный мальчик.

– Он приплыл сюда, чтобы тебя убить.

– Конечно. Он всегда понимал, в чем состоит его долг.

– Тебя это, похоже, не огорчает.

– Орест не может меня ничем огорчить. Он делает то, что должно.

Пенелопа приподнимает бровь, а Эос на мгновение перестает разбирать волосы Клитемнестры. Та ерзает на стуле, потом резко спрашивает:

– Как ты меня нашла, уточка?

– Не называй меня так, будь добра. Я царица западных островов.

– Ой, утенок, – надувает губы Пенелопа, – твой муж погиб, у твоего сына нет войска, а ты… что ты? Отчаянно пытаешься добиться расположения моего мальчика, чтобы воспользоваться его добросердечием и богатством? Может, пытаешься женить Телемаха на Электре? Поверь мне, она его целиком проглотит, так, что костей не останется.

– Ты же ее мать.

Клитемнестра презрительно фыркает: Пенелопа ничего не понимает во взаимоотношениях матери и дочери.

– Я нашла на берегу тело. Убитого звали Гиллас, – говорит Пенелопа, с трудом удерживаясь от того, чтобы не начать в царственном отвращении орать на сестру.

– Надо же.

Семела протягивает Пенелопе маленький нож, взятый у Клитемнестры. Та вертит его в руках, смотрит на кончик, на крошечную рукоятку, что может оставить кровавое кольцо на коже человека, которому будет воткнуто в шею. Потом возвращает его Семеле, качает головой, внимательно разглядывает землю под ногами и говорит как бы отстраненно, словно военачальник о бойцах, погибших на далеком поле битвы.

– Орест и Электра привели на мой остров воинов. Мы уже отвыкли видеть здесь столько мужчин. Они прочесали все деревни и хутора. Готовятся обыскать мой дворец. Это, конечно, позор – но, конечно, такой позор, который, как ты говоришь, должна потерпеть царица кучки мелких островов. Поскольку тебя никак не могут найти, остается три возможности. Что ты спряталась на пустошах – вряд ли, зная тебя. Что ты сбежала с острова. Или что ты укрываешься в каком-либо храме. Я пытаюсь убедить твоих детей, что произошло второе.

– Электра не поверит тебе.

– Я работаю над тем, чтобы она поверила.

Губы Клитемнестры изгибаются, это даже похоже на признание, на миг уважения к сестре – но это выражение настолько чуждо ее лицу, что она не может удерживать его долго, и ее ядовитая улыбка сразу возвращается.

Видит ли это Пенелопа? Может быть. Но, как и ее муж, она знает, когда нужно говорить так, будто тебя никто не слушает, как рассказать историю так, будто это что-то личное, какая-то тайна.

– В ту ночь, когда погиб Гиллас, на Фенеру напали. Но его убили не иллирийцы – хотя сомневаюсь, что хоть кто-то погиб в ту ночь от рук иллирийцев.

– Никто, – Клитемнестра отбрасывает это слово от себя словно грязь из-под ногтей. – Я смотрела с утеса. Это были греки, одетые в иллирийские шлемы. – Брови ее двоюродной сестры взмывают вверх, и она пожимает плечами. – Поскольку мой муж подчинил себе так много греческих земель, многие греки стали устраивать набеги под видом воинов из варварских племен, кое-как придав себе с ними сходство, чтобы казалось, что они не нарушают мирного договора с Микенами. Это детский прием, его раскусит любой, кто, как и я, много раз принимал при дворе настоящих иллирийских послов и настоящие иллирийские дары.

Вот она; вот та причина, по которой Одиссей женился именно на Пенелопе. Не только потому, что это было удобно и придало ему авторитета, что про нее говорили, будто она дочь наяды и в ее крови есть немножко волшебства. Вот оно, то мгновение, когда ее сестры смеялись, тыча пальцем, и кричали: «Пенелопа – утка, Пенелопа – утка!» – а юная Пенелопа – та, чей отец в младенчестве швырнул ее со скалы, та, кому само море не дало утонуть, послав ей на помощь пусть и не очень изящный, зато доблестный утиный отряд, – сидела, и хоть девочки смеялись, и кричали, и дергали ее за косы, она будто бы пребывала в каком-то ином мире, в другом месте, где ни насмешки, ни оскорбления не могли достать ее, и в ее лице не было ни боли, ни обиды. Наконец им надоело дразнить камень, а Одиссей сел рядом с нею и сказал: «Бессмысленно задирать океан, правда?» – и она подняла глаза на него и промолчала в ответ, но уголок ее губ тронула улыбка согласия.

И вот теперь Клитемнестра, дочь Зевса, сидит в неряшливой хижине на Итаке и говорит с Пенелопой так, как говорила в детстве; а в ответ на нее словно смотрит вода, поверхность которой даже не дрогнет, проглатывая брошенные камешки.

– Ты убила Гилласа в ту ночь, – вздыхает Пенелопа. – Полагаю, ты заплатила ему, чтобы он переправил тебя из Микен на Итаку, а потом собиралась продолжить отсюда путешествие на запад. Но по пути он либо задрал цену так, что ты больше не захотела платить ему, либо понял, кто ты такая, и сообразил, что выручит гораздо больше, если предаст тебя. Да?

– Контрабандисты жадные, – отвечает Клитемнестра, пожав плечами. – Гиллас был не очень жаден и не так уж глуп. Но он угрожал мне, говорил со мной так, будто я какая-то… беженка из Трои! Он собирался предать меня. У меня не осталось выбора.

– Он не ждал от тебя беды. Ты смогла подойти очень близко, почти вплотную, и вонзила свой нож, тот, что сейчас у Семелы, прямо ему в горло.

Клитемнестра не отрицает этого. Она, может быть, даже гордится этим, как я горжусь ею.

– Однако, убив его, ты потеряла удобный путь бегства с Итаки, а его тело скоро бы нашли. Здесь тебе повезло. Явились не иллирийцы, и ты смогла бросить его труп вместе с остальными убитыми. Просто мертвый среди мертвых.

– Ты знаешь, почему налетчики напали именно на эту вшивую деревушку? – спрашивает внезапно Клитемнестра, наклоняясь вперед в свете огня. – Хочешь знать?

– Фенера была прибежищем контрабандистов: там было чем поживиться и не было никакой стражи.

– Любой царице положено такое знать. Но откуда это знали разбойники? Я знаю. Я могу тебе сказать, если ты вежливо попросишь. Я не единственная, кто наблюдал, как горит деревня.

Пенелопа сжимает губы.

– Ты убила Гилласа, оставила его тело, а потом явились разбойники. Это ясно. Но ты уже заплатила ему за часть пути, чтобы он довез тебя до Итаки. Ты отдала ему золотую вещь с печатью Агамемнона. Перстень – другого такого не сыщешь.

– Ты нашла их?

– Нашла.

– Где?

– На трупе Гилласа.

– Ха! Я всегда знала, что ты ворона, а не утка! Оба вы, царь и царица Итаки, падальщики, подбираете крохи с чужих столов.

– Я та царица, которая может спасти твою жизнь, сестра.

– Какая же ты царица? Кто-нибудь кланяется, когда ты идешь мимо; кто-нибудь воспевает твое имя? Вот я – я знаю, что такое править.