Клэр Норт – Пряжа Пенелопы (страница 19)

Потом они забираются еще выше, оказываются над верхушками деревьев, на выбеленных солнцем камнях, которые венчают самый высокий холм, и смотрят вниз, на море, в зеркальных водах которого блестит и сверкает ослепительное солнце, и Телемах задает вопрос, который так давно вертится в его голове:

– Ты был воином?

– Да, был.

– И сражался в битвах?

– Не в таких битвах, как ваша большая битва под Троей, если ты это имеешь в виду. Но я участвовал в кровавых стычках на юге, в ночных сражениях на полях багровой глины.

– Я тоже скоро буду сражаться, – задумчиво говорит Телемах, – чтобы защитить то, что мое по праву.

– Против кого? Надеюсь, не против женихов?

Он качает головой, хотя на самом деле, конечно, да – однажды, да.

– На наши земли совершаются набеги. Я присоединился к ополчению.

– А, это хорошо. Ты умеешь сражаться? – Вопрос задан в шутку, но лицо Телемаха так стремительно съеживается, что даже дружелюбная улыбка Кенамона застывает на губах. Он сглатывает. Протягивает руку, но не разрешает себе положить ее на плечо юноши, отворачивается к небу. Потом к морю. Хочет что-то сказать, но вместо этого произносит:

– А это что?

Телемах смотрит туда, куда и Кенамон, на влажный горизонт.

Там на воде три черных паруса, они приближаются с востока. Он тут же поднимается с насиженного места на вершине – принадлежащего его отцу – принадлежащего ему – этого царства и быстро говорит:

– Мне пора, – и бежит вниз. К морю и к дворцу.

Глава 14

Когда раздается крик, Пенелопа считает овец вместе с Леанирой. Она большую часть жизни считает какой-то скот. Без постоянного подвоза рабов и награбленного в набегах добра, который обычно обеспечивают цари, ей пришлось вкладывать энергию в такие приземленные дела, как сельское хозяйство, производство и торговля. Никто не относится к такому серьезно, конечно, но ведь если никто не относится серьезно, то никто и не оценит, какие доходы может получить от этого хитроумная царица, хорошо разбирающаяся в овцах.

– Моя царица! – это Феба бежит, запыхавшись, от самой пристани. Мало кто из служанок Пенелопы обращается к ней «моя царица», если только это не какое-нибудь неуклюжее светское мероприятие, которое надо оживить, или дело слишком важное, чтобы тратить время на более длинные обращения. – Черные паруса!

– Сколько кораблей? – спрашивает Пенелопа, тут же бросив считать скот, и добавляет: – Леанира, принеси мое покрывало.

Леанира бежит в дом за символом вдовьей скромности, а Феба выговаривает, задыхаясь:

– Три, с востока. Гребут изо всех сил.

– Сбегай за Эос, потом скажи Автоное, чтобы собрала мой совет и воинов. Где мой сын?

– Я, э-э-э… – Феба не знает и слишком запыхалась, чтобы придумать отговорку. Пенелопа машет рукой, отменяя вопрос.

– Пошли к Семеле, предупреди ее; потом – к Урании, скажи, чтобы готовили мою лодку. Бегом!

Феба убегает, Леанира возвращается с покрывалом в руках.

– Черные паруса? – спрашивает она, помогая госпоже поудобнее приладить ниспадающие складки.

– Значит, дурные вести, – отвечает Пенелопа. – А три корабля – это больше, чем нужно, чтобы просто привезти плохие новости.

– Может, это твой муж?

Ответ на миг застревает у Пенелопы в горле. Как странно, думает она, ей даже не пришло в голову, что это именно он. Но нет – она качает головой.

– Он не вернулся бы домой, на Итаку, под черным парусом. Новости о нем… может быть. Сейчас пойдут пересуды. Но если это так, мы должны встретить корабли раньше всех и как можем уменьшить ущерб. Пойдем. Нельзя дать возможность Полибию и Эвпейту получить новости первыми.

Полибий и Эвпейт уже в гавани, когда Пенелопа добирается туда. Их сыновья, Эвримах и Антиной, были выдернуты из постелей с приказом привести себя в порядок. Рядом стоит Андремон со своим слугой, темноглазым Минтой, завернувшись от соленого морского ветра в тусклый плащ; потом – Амфином и еще около дюжины женихов. Рысцой прибегает Телемах; понимает: все видят, что он бежит рысцой; снижает скорость, пытаясь превратить бег в нечто более похожее на величавую поступь, и присоединяется к растущей толпе.

Пенелопу сопровождают шесть служанок и шесть верных стражников, следом за ней поспешает Медон, чтобы добавить мужского авторитета. Если она не может прийти быстро, то надо это сделать хотя бы красиво. Все служанки в покрывалах, заранее выказывая почтение к тем мрачным новостям, которые привезут с собою черные паруса.

Все, конечно, пришли на пристань гораздо раньше кораблей. Поэтому вскорости становится невыносимо скучно. К тому же в гаванях Итаки и без того большое движение и завести в маленькую бухту три корабля под эбеновыми парусами – дело очень небыстрое. По кривым мосткам несется: «Чуть левее – чуть правее – осторожнее с веслом!» Старый Полибий, который быстро устает, приказывает принести себе кресло, и Эвпейт, чтобы его не превзошли, требует того же. В итоге только Пенелопа и ее свита остаются стоять, являя нечто похожее на достоинство.

Женщины счастливы, что на них покрывала. Им можно не делать вид, что они не помирают со скуки, а вот Телемах и мужчины страдают, удерживая многозначительное глубокомыслие на нахмуренных лицах или вежливые улыбки, которые вот-вот понадобятся. В каком-то смысле Пенелопа рада и тому, как много времени требуется, чтобы пришвартовать корабли, потому что она успевает поразмыслить над десятком разных сценариев, которые сейчас начнут разыгрываться. Только в одном из них участвует ее муж – это если корабли прибыли, чтобы рассказать ей о его окончательной, подтвержденной смерти. Она надеется, что они не привезли тело. Если будет тело, то ей придется многие часы прилюдно плакать над ним, а оно, скорее всего, будет весьма уродливым, особенно если он утонул. Это необходимое проявление горя также отнимет у нее драгоценное время, которое стоило бы посвятить тайным и очень быстрым действиям.

В небольшой полукруглой бухте примерно в часе ходьбы отсюда Урания и ее служанки готовят суденышко на полдюжины гребцов, чтобы увезти Пенелопу и ее сына в безопасное место. Пенелопа не знает, понадобится ли оно, и это не первая тревога, но лучше приготовиться к худшему.

И вот наконец первый черный корабль пришвартован, но с него никто не сходит на берег.

Все злятся и чувствуют себя обманутыми. Во-первых, ожидающей толпе придется ожидать еще дольше – а многозначительная торжественность начинает уже натирать непокрытые лица мужчин. Во-вторых, можно сделать вывод – и это тревожный вывод, – что на одном из других кораблей есть кто-то настолько важный, что его спутники должны вежливо ждать на палубе, пока он не ступит на землю. Вся эта история становится еще более значительной. Лучше всего было бы, если бы это оказался некий мелкий царь, которого прислали, чтобы добавить веса какому-то заявлению от Менелая или Агамемнона. Может, Писистрат, сын Нестора, или сам Нестор. Старик вполне мог бы явиться лично, если Одиссей погиб: он всегда любил пышность. Нестор был бы полезен: никто не начнет междоусобицу, пока этот почтенный старик, любимый союзник Одиссея, будет рядом с Пенелопой, а ему самому, наверное, не придет в голову сразу забирать Итаку себе. Может, придется женить Телемаха на одной из дочерей Нестора – вот Эпикаста вроде ничего, поэзию любит, – но это невысокая цена за то, чтобы острова остались у Пенелопы.

Однако роспись на носу корабля – то ли бык, то ли лев – не в стиле Нестора. А на щитах воинов, стоящих на палубе самого большого корабля, узор – она видела его раньше, когда приплывали микенцы, чтобы призвать ее мужа на войну. Ох как засосало у Пенелопы под ложечкой…

Самый большой корабль привязывают к деревянным мосткам, звучит громкий, плоский, неприятный вой костяного рога, окованного бронзой. Сначала на сушу сходят несколько воинов и выстраиваются, чтобы между ними смог пройти тот, кого они с таким почетом сопровождают. Пенелопа наблюдает, как среди воинов появляются две фигуры: он облачен в одежды государственного деятеля, растрепанные путешествием, она – в простом сером хитоне, на лице зола. Они приближаются так мрачно и невыносимо медленно, что даже самые выносливые из зрителей чувствуют, что у них сжимается мочевой пузырь: ну, давайте уже, подходите!

Пенелопа первая узнает их и первая делает шаг им навстречу. Она приседает чуть ниже, чем ей положено – она ведь царица этих островов, – но монарху мелкого царства стоит вести себя с большой долей смирения. Приближающиеся останавливаются, и те двое, что идут в середине, подходят к ней с приветствиями.

– Благородный Орест, милая Электра, досточтимые дети Агамемнона, – говорит она негромко, без выражения, а в ее голове роятся возможные варианты развития событий, среди которых ни одного хорошего, – никому из греков не рады на Итаке больше, чем вам.

Я могу назвать вам десять имен греков, которым Пенелопа была бы меньше всего рада на Итаке, и благодаря своей непогрешимости и всемогуществу заявляю с полным знанием дела, что Орест и Электра занимают в нем девятое и шестое места соответственно. И сейчас это вряд ли изменится, ведь взгляните: Электра провела две линии золой от макушки до подбородка, испачкала сажей ногти, насыпала пепла в волосы. Наверно, у нее на корабле горел огонь – это очень опасно, – раз все выглядит таким свежим, думает Пенелопа. А может, у нее с собой коробочка с углем – это разумнее, – вероятно, смешанным с воском, чтобы лучше держался. Если бы Пенелопе предстояло отправиться на несколько дней в просторы моря, сдаться на милость соленой воды и ветра, она бы точно смешала с чем-нибудь свою краску, чтобы не стерлась.