Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 59)

Он затыкает свой изогнутый нож за пояс и пальцами, еще липкими от спартанской крови, берет ее ладонь. И она, не говоря ни слова, ведет его к кораблю.

Глава 33

– О боги, египтянин не во дворце? – воскликнула Урания, когда ей сообщили, что Кенамон свободно разгуливает по рынку Итаки. – Надо бы его спрятать, пока какого-нибудь спартанца не посетила блестящая идея.

– Я просто вышел на утреннюю прогулку, – объяснял Кенамон, когда дамы Урании подхватили его под руки и потащили прочь. – Люблю размяться перед рассветом.

– Ну разве это не прекрасно, разве не очаровательно? – отозвалась Урания. – Какие у тебя чудные волосы.

– А ты что именно… делаешь для царицы?

– Я помогаю женихам, к которым Пенелопа слегка неравнодушна, не попасть в руки нашего спартанского гостя, с его любовью к пыткам и потрошению, – объяснила она. – Могу я предложить тебе рыбки?

Именно эти события привели к тому, что сейчас Кенамон из Мемфиса, с ног до головы в крови спартанцев, оказался на греческом боевом корабле, в предрассветные часы покидающем Итаку.

Тем не менее он не единственный жених на этой палубе.

– Вот хрень! – взвизгивает Антиной, глядя на удаляющийся берег, где чайки уже деловито примериваются к остывающим трупам убитых спартанцев. – Он убил их! Ты убил их!

– Они пытались расправиться с личной охраной царя Микен, – вежливо отвечает Кенамон, принимая чашу с водой, которую Эос принесла, чтобы он смыл кровь с лица и рук. – Я подумал, что лучше им помешать, ведь так?

– Я бы помог, – подает из своего угла голос Эвримах.

– Заткнись, Эвримах! – рявкает следом Антиной.

– Мое почтение, господин, – произносит Амфином, стоящий почти на носу, в плотном плаще, защищающем от холодного ночного ветра. – Ты сражался хорошо и быстро.

Что да, то да. Эти трое – самые влиятельные из женихов Пенелопы, самые острые занозы в ее, скажем так, боку – сейчас стоят в напряженных позах на палубе корабля, плывущего через пролив, и в свете факелов смотрят, как Урания перевязывает кровавую рану на руке Теодоры, как Электра гладит лоб брата, уложенного Пиладом и Ясоном прямо на доски, и как Пенелопа, царица Итаки, в свою очередь, смотрит на них. Им бы следовало сейчас подойти к ней, поклониться, сказать что-нибудь вроде «рады, что с тобой все благополучно, царица», но даже Амфином, самый отважный из них, нынче ночью не смеет посмотреть ей в глаза.

Поэтому Пенелопа сама подходит к ним.

– Господа, – произносит она, – рада видеть, что вы благополучно добрались до судна.

Троица, должно быть, ужасно благодарна шаткой палубе за то, что она скрывает их неловкие переступания с ноги на ногу. Наконец Амфином говорит:

– Моя царица, твой побег не обошелся без происшествий, как я вижу.

– Нет. И я рада, что один из вас смог вмешаться, хоть и ужасно огорчена тем, что события приняли жестокий поворот, – отвечает она, кивая в сторону окровавленного Кенамона.

Следует отметить, что в ее голосе не слышно огорчения. Когда Эвримах тяжело сглатывает, кадык поднимается до самого верха, а потом опускается до самого низа.

Антиной, однако, не привык к тому, что слава обходит его стороной, а потому выпаливает:

– Тебе повезло, что у нас оказался этот корабль, чтобы помочь тебе, царица. Что бы ты делала, если бы не мы?

Пенелопа медленно переводит на него взгляд, словно ей нужно настроиться на этот момент, как ядовитой змее перед атакой. Когда их взгляды все же встречаются, ему с трудом удается подавить дрожь, и то не до конца.

– Что ж, да, – задумчиво произносит она. – Мне повезло, что вы, господа, и ваши отцы снаряжали этот корабль в такой тайне. Какое невероятное везение, что судно, которое вы приготовили для ловли и убийства моего сына, теперь будет использовано более полезным образом.

Было бы крайне великодушно, произнеся эти слова, гордо развернуться и уйти.

Но Пенелопа сегодня не расположена к великодушию.

Она не торопится.

Мгновение смотрит, как они ежатся.

Мгновение рассматривает небо.

Мгновение проверяет ветер.

И только после этого разворачивается и уходит, оставляя их жалкую кучку дрожать на носу.

Фурии кружат где-то в вышине, а корабль прокладывает свой путь по волнам.

Артемида провожает нас взглядом с утеса на побережье, ведь морские дали ей неинтересны.

Афина изучает небеса с кормы, и ветер играет ее волосами. Ветер никогда бы не был столь дерзок и рьян, если бы она не позволила. Возможно, и ей тоже не чужды чувственные радости; возможно, ей нравится ощущение прикосновения к волосам, и она гадает, похоже ли оно на прикосновение руки, гладящей волосы и кожу. Мне больно при мысли, что только ветру позволено ласкать ее прекрасное тело.

Я опираюсь на ограждение рядом с ней и тоже поднимаю взгляд ввысь. Говорю наконец:

– Ты бросила вызов фуриям?

– Не бросила, – возражает она. – Всего лишь усомнилась в их праве. Должны же быть правила. Даже для первородных. Даже для богов. Они скоро вернутся. Мы должны быть готовы. – Она опускает взгляд на палубу, на Ореста, лежащего на руках у сестры. – Он должен быть готов.

В восточной части горизонта ширится серебряная полоска, предвестница близкого рассвета. Я поворачиваюсь поприветствовать ее, встретить с радостью и мягкой улыбкой. Афина следит за моим взглядом и отворачивается.

– Увидимся на Кефалонии, – говорит она, затем с настороженной тщательностью добавляет слово, которое не любит произносить, которое словно пытается взвесить: – Сестра, – и пропадает в биении белых крыльев.

Глава 34

Рассвет розовыми пальцами ласкает небо, словно давний любовник, все еще очарованный формами этого сияющего, великолепного мира.

Во дворце Одиссея Елена падает на пол, прижимая пальцы к щеке. Синяк продержится какое-то время, прежде чем исчезнуть, но она просто будет держать голову так и вот так, а синяк замажет. В Спарте Менелай почти никогда не бьет ее так, чтобы оставлять следы – это производит неверное впечатление на его двор. Ему нравится оставлять кровоподтеки на ее ребрах, животе, ягодицах и ногах. Он научился бить прицельно, вот так и так, донося свое недовольство, но заставляя каждого, кто видит ее, сомневаться в том, что она хоть раз сталкивалась с ударами серьезнее солнечных или барабанных.

– Презренная пьяница, – рычит он. – Проклятая потаскуха.

Елена лежит на полу, жалобно поскуливая. Она продолжает скулить, пока он не выходит и даже пока следом не выходит Трифоса, направившаяся за водой для купания госпожи. Затем она поднимается. Небрежно поправляет прическу, глядя на совершенное отражение в зеркале. Разглаживает наряд. Прижимает пальцы к чувствительному месту, где завтра появится ярко-фиолетовое озерцо боли. Прижимает чуть сильнее, пока другие слезы – слезы другой природы – не затуманивают глаза. Вздыхает. Отпускает пальцы. Садится на стул и ждет возвращения своей служанки, которая поможет ей подготовиться к новому дню.

На побережье, рядом с деревушкой, когда-то звавшейся Фенерой, Лефтерий разглядывает тела своих убитых солдат. У него, в отличие от Менелая, нет никаких романтических идей о том, каково это – иметь врага. Враг – это просто работа. Дело, которое нужно сделать. Понятия о мести, воздаянии, чести, справедливости – для тех, о ком поют поэты. О Лефтерии поэты петь не станут. Он просто сделает свою работу.

– Заберите их броню и мечи, – приказывает он. – Тела сожгите.

Его приказу повинуются. Ведь это спартанцы, в конце концов. Вся их жизнь – это служение.

На корабле, плывущем через узкую полоску воды, отделяющую Итаку от ее острова-соседа…

Кенамон сидит в стороне. В последний раз, когда он плыл на подобном корабле, тот покидал его родные берега, направляясь на север от того места, где остались его сердце, его семья, его надежды и мечты. То судно направлялось на Итаку, куда он не вез ничего, кроме сожалений и стыда.

А теперь он сидит, с головы до ног в крови, на корабле, плывущем на Кефалонию, а легкая качка и плеск волн напоминают о том, как далеко его занесло от дома.

Затем к нему подходит Пенелопа, а Эос с Автоноей – словно хрупкая с виду, но такая надежная стена – стоят на страже спинами к ним и следят, чтобы женихи, собравшиеся у руля и уже ругающиеся между собой, не подглядывали и не подслушивали.

– Кенамон.

Легкий кивок – ни один из них еще не спал, оба выдохлись после слов, которыми обменялись в свете раннего утра. Пенелопа оглядывается на своих служанок, еще раз убеждаясь, что ни один мужчина не смотрит на них, а затем с легкой улыбкой опускается на пол рядом с египтянином, посильнее закутавшись в шаль от холодного, сырого ветра и задевая его плечо своим, пока устраивается в этом укромном уголке корабля. Он удивлен, но не знает, что на это сказать, поэтому просто сидит рядом, наслаждаясь крохами тепла, что излучает ее тело рядом с ним. Спустя некоторое время:

– Кажется, я должна снова поблагодарить тебя за своевременное военное вмешательство.

– Не нужно, я…

– Нет, пожалуйста. Ты спас моего сына от нападения пиратов много лун назад. А теперь отличился еще раз, защитив меня, не говоря уже о царе Микен.

– Ах да. Ваш царь царей. Кажется, он не совсем… в порядке.

– Так и есть.

– Но ты все равно его защищаешь?

– А не должна?

– Прости меня. Я просто хочу сказать, что… из всех имеющихся у тебя вариантов ты выбрала самый безрассудный. Что, наверное, может подтвердить мой клинок.