Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 52)
– Досточтимый отец, – произносит Пенелопа нараспев, в то время как спартанский страж прислоняется к дверному косяку, наблюдая за ними, – вы, конечно, можете взять любую свинью, какую пожелаете.
Лаэрт прерывает свое любование свиньями, чтобы вперить пристальный взгляд в спартанца.
– Эй ты, – рявкает он, – сгинь.
– Я должен охранять госпожу Пенелопу, – отвечает солдат, не отрываясь от стены и не обращая ни малейшего внимания на приказ бывшего царя. – Я должен обеспечить ее безопасность.
– Я – Лаэрт, отец Одиссея, бывший царь и герой
Спартанец лишь моргает и не двигается с места. Старый царь усмехается, скаля пожелтевшие зубы и влажно поблескивающие десны.
– Ну да. Охраняешь женщину – она тебе благодарна. Благодарна за твою защиту, за защиту твоего хозяина. Но меня? Охранять царя? Это совсем другое дело. Такое дело, из-за которого другие цари могут встревожиться, начать обсуждать; это неправильно, скажут они, совсем неправильно. Я, может, и не плавал в Трою, мальчик, но вовсю ругался с Нестором, когда ты существовал еще разве что в мечтах своей мамочки. Я гадил на задворках дворца Тесея и дрался с проклятыми кентаврами, когда ты, беззубый молокосос, еще висел на материнской сиське. Царицу ты можешь охранять целые дни напролет – царицам охрана не помешает. Но даже не смей надеяться, что тебе удастся без проблем охранять царя.
Спартанец колеблется, но затем отходит на пару шагов. Пенелопе с Лаэртом некуда пойти, разве что вокруг свинарника, так что вреда не будет, если дать им немного пространства, но теперь, по крайней мере, их голоса не слышны.
Лаэрт поворачивается к невестке.
– Итак, – шипит он. – Когда побег?
Пенелопа заходит к свиноматке, аккуратно, подобрав подол и потупив очи долу, ступает по изгаженному полу, но с ответом не спешит. Лаэрт хлопает в ладоши, и резкий звук пугает даже флегматичных животных у их ног.
– Давай же, девочка! Ты не можешь позволить Менелаю погрузить этого глупого мальчишку Ореста на корабль в Спарту, и тянуть времени нет! А значит, вам с ним нужно убраться из дворца сегодня ночью – так что выкладывай.
Пенелопа снова кидает взгляд на стражника, затем отходит в самый дальний, самый зловонный угол загона и оценивающе смотрит на Лаэрта. Тот смотрит в ответ, и она вдруг осознает, что свекор знает ее намного дольше, чем ее собственный муж, и что с тех пор, как она исполнила свое женское предназначение, родив сына, наследника царства, он перестал считать ее просто женой и начал относиться как к человеческому существу, пусть даже и не особо его интересующему. Лаэрта вообще не интересует большинство людей. По его мнению, они намного утомительнее свиней.
– Этой ночью, – говорит она наконец. – Подготовка идет полным ходом.
– Видел, как твои служанки ускользнули вчера с тележкой дерьма, – одобрительно замечает он, и даже по-царски прямая спина его выражает удовлетворение. – Готовили корабль, припрятанный Уранией, да? Отправили весточку твоей армии охотниц? – Пенелопа застывает, но он лишь беззаботно отмахивается. – Я хоть и стар, но не глуп. Пираты «повержены стрелами Артемиды»,
– Полагаю, да. Ореста, Электру и себя. Но мне нужно, чтобы ты остался здесь.
– Конечно, нужно, – кивает он, и голос у него довольный, даже веселый, ведь он снова что-то замышляет, строит заговоры, прямо как в молодости – вот это были деньки. – Нужен тот, кто защитит оставшихся тут. Стоит тебе сбежать, как Менелай запытает твоих советников и прирежет служанок, если только старый добрый Лаэрт его не остановит. Да уж, придется мне остаться.
– Думаешь, тебе удастся? Остановить его?
– Он задира, но пока что не царь царей. Если он хочет призвать всю Грецию к порядку, не стоит начинать с убийства старика отца Одиссея, ведь так? Я не дам ему пытать твоих женщин. Но вряд ли смогу помешать ему убить тебя, если он тебя поймает. Тогда речь пойдет о «Пенелопе, этой блудливой царице Итаки, которая тайком сбежала к мужчине» или «Пенелопе, той дряни, что велела убить служанку в спальне Никострата, чтобы прикрыть свои грязные делишки». Тогда я не смогу сделать для тебя ничего, разве что убить быстрее него.
– Что ж, уверена, я и за это буду благодарна, если дело так обернется.
– Тебе потребуется отвлекающий маневр, чтобы добраться до своей спасительной лодки.
– Прошлой ночью был шторм.
– И?
– Я заметила, что после бури ветер часто дует с суши на море. Словно земля выдыхает после буйства, которое ей пришлось вытерпеть, – ты замечал?
В ответ Лаэрт лишь сплевывает в угол – конечно, замечал, он же клятый царь, она что, не знает? Затем спрашивает более вдумчиво:
– Это Никострат сделал? Он убил девчонку?
– Возможно, – отвечает она, но тут же исправляется: – Но, скорее всего, нет.
– Жаль. А кто? Кто-то из наших? Тебе проще всего обвинить в этом одного из микенцев – и дело с концом.
– Сомневаюсь. Многие люди спали намного крепче, чем, по моему мнению, должны были; едва ли не крепче, чем Орест под действием макового сока. У меня мелькнула было мысль, но… столько всего нужно сделать. – Она почтительно кланяется свекру, разворачивается, но тут же замирает. – Нынче вечером. Держись поближе к Менелаю. Убедись, что он всегда видит тебя рядом.
– А где еще быть царю? – отвечает Лаэрт, привычно похлопывая свинью по спинке на пути к выходу.
Позже Пенелопа гуляет по цветущему саду, полному собирающих пыльцу пчел, погрузившись в благочестивые размышления. Сразу понятно, что это именно благочестивые размышления, потому что идет она медленно, проводя пальцами по листьям и лепесткам цветов, наполовину прикрыв глаза и склонив очаровательнейшим образом голову, чтобы солнце освещало лишь одну сторону лица, позволяя себе насладиться контрастом света и тени, тела и прохлады.
Ее спартанские стражи следуют за ней на приличном расстоянии, и она ничуть не возражает.
Она проходит под оливковым деревом, ветви которого вплелись в саму стену дома, рядом со спальней, где в одиночестве проходят ее ночи, согретые лишь лунным светом. Затем проплывает под закрытыми ставнями покоев Ореста, слышит доносящиеся оттуда сдавленные рыдания Электры и более отчетливые молитвы Клейтоса над трясущимся телом царя. Кажется, она слышит что-то еще: скрежет когтя и шелест крыльев вместе с душком разложения и крови – но стоит отвернуться, и все исчезает. Она прогуливается под окнами Электры и ничего не слышит, затем под окнами Елены и под открытыми окнами комнаты, где была убита Зосима. Служанки пытаются выветрить запах крови и смерти, но он держится, несмотря на порывы соленого морского бриза. Ее пальцы перебирают стебли душистого кустарника, пахнущие осенними ночами и печальными снами, и, отведя их в сторону, она замечает в маленьком разрыве, повредившем зелень, блеск керамической глазури.
Она не останавливается, чтобы подобрать разбитую лампу, ничем не отмечает свою находку, а просто продолжает путь, словно полностью погрузившись в раздумья.
Стук в дверь.
Это Пенелопа стучится к своей двоюродной сестре Елене.
– Сестрица, – окликает она, – могу я войти?
Дверь открывает Трифоса. Трифосе не дали времени оплакать Зосиму. Никому даже в голову не пришло, что ей это может понадобиться. Траур – для людей праздных, у которых есть время на важные чувства. Я скольжу пальцами по ее щеке. Позже, в темноте, вдали от посторонних взглядов, она будет рыдать, а я буду рядом, крепко ее обнимать.
Но сейчас у нее есть незаконченные дела и невыполненные обязанности. Елена сидит за длинным столом, уставленным мазями и притираниями, наводя красоту на щеке.
– Кто там? – раздается ее пронзительный голос из-за плеча Трифосы, закрывающей дверь.
– Это Пенелопа, сестрица. Могу я войти?
– Вообще-то, я не вполне прилично выгляжу!
Елена полностью одета, но не закончила макияж. Одна сторона ее лица раскрашена белым и розовым, бровь выделена жирной черной линией. Вторая сторона похожа на слегка морщинистую кожицу миндаля, прекрасную в своей очаровательной теплоте. Я глажу, целую ее. Елена ощущает неумолимое течение времени и, возможно, стала бы даже более ослепительной в своей зрелости, чем когда была юным цветочком, если бы менялась вместе с телом, принадлежащим ей, ей одной. Но нет, нет. Она скрывает свою кожу, рисует поверх черты лица, чтобы ее тело снова оправдывало ожидания других людей, чтобы мужчины сражались и умирали за него, чтобы самой так и остаться приложением к чьей-то чужой истории. Со вздохом я скольжу прочь.
Пенелопа все еще стоит у двери, лицом к лицу с Трифосой. Она никуда не торопится.
Елена вздыхает, торопливо наносит простейший макияж, необходимый для появления перед посторонними, и взмахом руки велит Трифосе отойти.
– Ну чего? – рявкает она, но, заметив, как вздрагивает от резкости ее тона Пенелопа, тут же с жеманной улыбкой добавляет: – О, прости, я все еще ужасно расстроена всей этой чудовищной историей с Зосимой. Ты нашла монстра, убившего ее?
Пенелопа проскальзывает мимо Трифосы и подходит к сидящей у стола кузине, обводя взглядом его содержимое. Золотой кувшин для воды и вина, из которого, похоже, пьет только Елена, стоит рядом с пустым кубком. Растянутые в улыбке губы Елены окрашены алым.