Клэр Норт – Дом Одиссея (страница 40)

У Кенамона отвисает челюсть. Челюсти Амфинома, напротив, сжимаются. Все остальные хранят молчание, но Пенелопа, похоже, не возражает.

– Рано или поздно Телемах вернется домой из странствий, а когда вернется… кто знает, какую угрозу будет представлять. Кто знает, каких воинов он уговорит приплыть с ним со двора Нестора, из Спарты и Коринфа, Фив и Микен. Ему вовсе не нужно большое войско за спиной – достаточно нескольких верных бойцов, чтобы убедить других парней с западных островов, что он истинный вождь, за которым стоит идти. Он мог бы перерезать вас всех. Лучше просто не дать ему вернуться домой. Для всех лучше, чтобы сын Одиссея, чтобы мой сын никогда не вернулся на Итаку. И еще один член моей семьи канет без следа.

В конце концов только Амфином находит в себе смелость поднять голову и посмотреть Пенелопе в глаза.

– Если Телемах вернется, и не один, он убьет нас всех.

Эти слова, сказанные без злобы или раскаяния, заставляют заговорить и остальных.

– Это твоя вина! – прорывает Полибия, а следом:

– Если бы ты только вышла замуж до того, как у мальчишки появились всякие идеи в голове, – визжит Эвпейт, пока их сыновья пытаются придумать, чего бы добавить от себя, но не справляются.

Наконец Медон перебивает их, закатив глаза и возвысив голос, как и его бывший хозяин, Одиссей; старик редко повышает голос, разве что от души смеясь или требуя вина, но при необходимости легко перекричит бурю.

– Во имя всех богов! – восклицает он. – Вы можете просто помолчать?!

В молодости Полибий, Эвпейт и Медон были друзьями, братьями по оружию. Они успели позабыть об этом. У них появились сыновья, эти сыновья выросли, и старики забыли, каково было иметь совершенно другие ценности. И теперь они замолкают, избегая смотреть друг на друга, а Пенелопа продолжает говорить.

– Посмотрите на себя, будущие цари Итаки, слишком напуганные, слишком трусливые, чтобы встретиться с моим сыном лицом к лицу. Слишком слабые, чтобы заглянуть ему в глаза. Вместо этого вы отправляете своих приспешников в открытое море, чтобы задушить его, как младенца Геракла в колыбели. Это так низко, что недостойно даже моего презрения. И не думайте, что я беспокоюсь из-за того, что от вас исходит реальная угроза. Он знает эти воды лучше вас, сражается отчаяннее любого из ваших наемников, у него есть хитрость, унаследованная от отца, и преданность его союзников. Даже если ваш корабль нашел бы его до возвращения, я уверена: мой сын с ним справился бы.

Вовсе нет.

Ее терзает предчувствие, что у сына так же плохо с морской навигацией, как и у его отца, но она все же надеется, что это не так.

Иногда она возносит молитвы Посейдону, который ее не слушает. «Молись мне, – шепчу я. – Молись Афродите, расколовшей мир».

– Моя царица, – начинает Кенамон, пытаясь в давящей тишине подобрать слова, чтобы донести… он сам не знает, что. «Молись мне, – шиплю я, прикусывая мочку его уха. – Я научу тебя, что говорить».

Пенелопа поднимает руку, заставив его замолчать.

– Кенамон, я не думаю, что ты принимал участие в этой затее. Здесь верховодят Антиной, Эвримах и их отцы. Амфином знал, но сам не вмешивался. То же самое можно сказать и о большинстве знатнейших из моих так называемых женихов. Без сомнения, они рассказали об этом не всем, опасаясь, что кто-то может пойти ко мне и попытаться обменять эту информацию на какую-нибудь… услугу. А тебе не сочли нужным говорить – тебя эти дела не касаются. Именно из-за этого ты сейчас здесь. Я не стану разговаривать с этими шакалами наедине: должен присутствовать неподкупный свидетель.

Это не совсем правда, но Кенамону об этом неизвестно. Как, впрочем, отчасти и Пенелопе. Она сама не до конца уверена, зачем позвала сюда египтянина, и слишком боится того, что эта неуверенность может означать, если получше в ней разобраться.

– Если Менелай станет царем царей – Итаки, за которую вы так грызетесь, больше не будет. И получается, что на этот раз наши намерения совпадают. Я не желаю выходить за какого-нибудь мелкого советника Менелая; вы не желаете, чтобы спартанцы вырезали вас во сне. Согласны?

– Даже если и так, – бормочет Эвпейт, – что именно ты предлагаешь предпринять, женщина?

Любой, назвавший Пенелопу «женщиной» вместо «царицы», «светлейшей», «почтеннейшей», немедленно был бы повержен к ее ногам, будь с ней рядом Одиссей. Необязательно убит – Одиссей верил в силу поистине жестоких наказаний и понимал, что эффект теряется, если использовать их слишком часто, – но, безусловно, получил бы массу причин следить за своим языком. Однако Одиссея здесь нет, а Эвпейту смерть наступает на пятки, отсюда и «женщина». Взглядом Медона можно зажигать факелы, но Пенелопа, если и заметила небрежность – а она заметила, – не подает вида.

– Приходит время, когда нам нужно будет принять решительные меры. Выбрать между двумя царями – Менелаем и Орестом. Если мы поставим на Ореста и проиграем, Менелай убьет нас всех. Однако, как уже упоминалось, вас он убьет в любом случае, поэтому переживать не стоит. На самом деле я могла бы сразу поставить на Менелая, согласившись взять в мужья того, кого он пожелает, а в качестве свадебного подарка он, без сомнений, согласится казнить любого из вас, женихов, на кого я укажу, и тем способом, который сочту подходящим, просто чтобы показать свою щедрость.

Пенелопа наслаждается воображаемой картиной намного дольше, чем, по ее мнению, следовало бы. А особенно ее радует то, что ни один из присутствующих не настолько глуп, чтобы не согласиться с ее красочным, кровавым предположением. Редко – так редко – эти мужчины прислушиваются к ее словам с таким вниманием и сосредоточенностью.

– Что ж, ради вашего же блага мы должны убедиться, что Орест в безопасности, в полном здравии и на троне Микен. Я, конечно, просто женщина, слабая и одинокая, но с хорошим советом и верностью знатнейших людей острова, возможно, нам удастся сослужить царю Микен службу, защитив его. Для этого, я предвижу, мне может потребоваться быстрый мощный корабль. Ваш корабль.

Антиной открывает было рот, чтобы возразить, но, к его удивлению, отец хватает его за руку. Эвримах при виде этого благоразумно держит язык за зубами. Полибий глядит на Эвпейта, Эвпейт – на Медона, Медон – на Полибия. Старый советник улыбается. Остальные отводят глаза.

– Что… именно ты предлагаешь?

– Передайте ваш корабль под командование Медону. Вы все знаете этого достойного человека.

– Прислужника твоего мужа и преданного друга твоего сына!

– Да, он любит моего сына. Конечно, любит. А еще он верно служит Итаке – Итаке и ее народу – вот уже сорок лет. Он поступит так, как должно. А если в процессе исчезнет угроза для моего сына, тем лучше. Такова цена, которую вы заплатите за то, что я не пойду прямо к Менелаю смиренно молить о защите от вас и остальных женихов. Может быть, Телемах вернется с воинами, может быть, решит сражаться. Вы будете разбираться с этой проблемой, когда она возникнет, по-мужски, иначе я обрушу всю мощь Спарты на ваши головы прямо сейчас – и плевать на последствия. А теперь давайте мне мой корабль.

Медон впервые слышит обо всем этом, а его уже скрутил приступ морской болезни. Но он не собирается заявлять ни о чем сейчас, когда женихи и их родственники вглядываются в лица друг друга, ища согласия или возможности отступить. Наконец Амфином произносит:

– Моя госпожа, похоже, мы все здесь в твоей власти. И пусть не я руковожу командой вышеозначенного корабля, но все влияние, все полномочия, что я имею в этом деле, я с радостью передаю славному Медону.

Довольно бессмысленное утверждение, но здесь, на западных островах, бессмысленные утверждения зачастую ценятся не меньше бронзы. Пенелопа кивком принимает его и переводит вопросительный взгляд на Полибия с Эвпейтом, полностью игнорируя их сыновей.

– Эта игра… опасна, – наконец бурчит Полибий. – Но, боюсь, Амфином прав. Менелай не может быть царем царей. Не может. В нем нет… доблести. Я не стану извиняться за сделанное во благо моего сына и во благо Итаки. Этому острову нужен такой царь, как мой сын, и лишь твое промедление, твое невыносимое упрямство привели нас в такую ситуацию. Но раз уж мы здесь, придется действовать сообща. По крайней мере, пока не разберемся с этим вопросом.

Все взгляды обращаются к Эвпейту. Похоже, их сыновья в этих переговорах не играют совершенно никакой роли.

– Ладно, – сдается старик, – Медон может принимать командование. Но когда Менелай уплывет – если мы до этого доживем, – тебя ждут последствия твоих угроз, царица. Расплаты не избежать.

И он, развернувшись, направляется к двери. Дверь тяжелая и заедает, что немного портит его великолепный уход, но в конце концов он покидает комнату в сопровождении печального Антиноя. Полибий кивает и уходит с Эвримахом за спиной чуть достойнее, чем его вечный соперник.

Амфином кланяется.

– Моя госпожа, – произносит он. – Как тот, кто собирается стать царем, я не могу извиниться за участие в заговоре против моих врагов. Телемах убьет нас, если дать ему шанс, – глупо пускать льва в овчарню. Однако как тот, кто собирается стать вашим мужем, я приношу свои извинения. Эти действия были признаны необходимыми. Но они также были и жестокими. Я не могу примирить или опровергнуть эти истины, и на этом все.