Клэр Макинтош – Заложница (страница 54)

После того случая они уже не отставали. Я смотрел в зеркальце заднего обзора и замечал, как один из них следовал за мной. Слышал их шаги, когда шагал по переулку к автобусной остановке. Их было трое – троих я, по крайней мере, приметил, – и они никогда ничего не делали, просто поднимали руку и исчезали. Это было своего рода послание, в котором было все. Мы знаем, кто ты; знаем твою семью; знаем, где ты живешь и работаешь.

Ростовщик вовсе не заинтересован в том, чтобы ты слишком быстро выплатил долг. Гораздо выгоднее, если ты станешь еще глубже увязать в долгах – каждый день по сто фунтов, – пока уже никак не сможешь с ними расплатиться. И их тактика устрашения приносила свои плоды. В итоге через полгода я мог бы пойти на все. Почти на все.

– Мне нужно, чтобы ты выполнил одно мое пустяковое задание, – раздался голос в телефоне.

– Что за задание?

– Одного из моих парней взяли за то, чего он не совершал. От тебя мне нужно, чтобы исчезли все улики, – продолжил низкий грубый голос. Это тот же человек, что дал мне деньги? Стоит где-нибудь на лестнице в самом жутком квартале неблагополучного микрорайона? Не исключено.

– Я не могу этого сделать.

Лоб мой буквально заливал пот.

В тот же день они угрожали Кате. Они могли бы избить меня, но вместо этого пустились за Катей и Софией. Знали, что это действеннее, чем синяк под глазом или сломанный нос.

– Он сказал, что вы должны ему денег, – позднее сказала Катя, когда перестала плакать, а я наконец-то убедил дочь, что плохие дяди ушли и больше не вернутся. – Много денег.

– Да.

– Тогда откуда вы знаете, что он не вернется?

– Я этого не знаю.

Катя слишком перепугалась, чтобы и дальше оставаться жить у нас. Я объяснил Софии, что это пустяки, и попросил ее не рассказывать ничего мамочке, потому что она может расстроиться, а мы ведь не хотим ее расстраивать, верно? Потом себя за это возненавидел.

Через три дня позвонил тот же человек.

– Я рядом с твоим домом, Холбрук. Деньги собрал?

– Собираю, я же говорил.

Я находился на работе, в отделе уголовного розыска, и ждал чьего-то инструктажа, чтобы потом сказать посетителям, чтобы те уходили, остальное без комментариев.

– Собирать – не значит собрать.

Он замолчал. Вместо слов я услышал звуки зажигалки, которые ни с чем не спутаешь. Шипение газа, щелканье кремня. Я схватил ключи от служебной машины и побежал к стоянке, постоянно названивая Майне, когда на полной скорости несся домой. Она не отвечала.

Когда я добрался до дома, внутри было темно. Дыма я не учуял, не увидел язычков пламени. Что это было – пустая угроза?

В окне спальни зажегся свет, и я снова позвонил Майне на мобильный. Мне нужно было убедиться, что с ней и с дочерью все в порядке. Она сбросила вызов, а я стоял на дороге, гадая, возвращаться ли мне на службу.

А если это все-таки не пустая угроза?

Майна открыла дверь, когда я шел по тропинке. Никакого огня. Только Майна – подозрительная, злая, целая и невредимая. А еще – облитый бензином коврик у двери.

– Холбрук, если ты там, открывай дверь немедленно! – Снова сильные удары.

– Папа, – шепчет София, – это опять плохой дядя?

– Думаю, да.

– Тебе было сказано – до полуночи! Ты собрал деньги или нет?

Лицо у дочери перекошено, верхняя часть тела дрожит. До конца дней своих не прощу себе, что ей пришлось все это пережить.

– Тогда я это понимаю как «нет»! – орет ростовщик.

– Нам надо сидеть тихо, дорогая. Он не должен знать, что мы тут.

Она кивает, и мне до боли хочется обнять ее. Черт бы подрал эти наручники! Я снова и снова бью ими о трубу, радуясь крови и боли, потому что большего не заслуживаю.

Звук включенного двигателя заставляет меня замереть. Я гляжу на Софию. Это все? Он так легко сдался?

– По-моему, он уезж… – начинаю я, но тут мне в нос что-то ударяет: едкий запах, наполняющий меня страхом и заставляющий опять дергать наручники.

Дым. Я чувствую запах дыма.

Дом горит.

Глава сорок третья

2 часа до Сиднея. Майна

Пояс смертника – бутафория. Нет никакой бомбы. Эти слова крутятся у меня в голове и эхом повторяются в голосах вокруг меня, словно чем чаще их произносят, тем сильнее мы в них поверим. Это не бомба, в ее поясе нет взрывчатки. Этот ее пояс – бутафорский.

А если нет?

Как можно верить этой женщине, якобы врачу, готовой скорее забрать чью-то жизнь, чем спасти ее? Откуда нам знать, что данное заявление не часть плана, призванного подтолкнуть нас к гибели?

По лицу Ганга струится пот, впитываясь в воротник. Он часто дышит, раскачиваясь с мысков на пятки, но меня он не волнует – Ганг рухнет, едва его толкнут. Позади него, у входа в бизнес-класс, твердо стоит на ногах Замбези, а в другой части салона внимательно наблюдает за всем Нигер. Мышцы у него напряжены. Нигер сверлит меня взглядом, и я понимаю, что он начнет действовать, как только мы двинемся вперед, но этому можно помешать. Это я учла в своем плане. Эти люди стоят между мной и Софией так зримо, будто я вижу ее за их спинами, и в моем стремлении к ней ничто меня не остановит. Одиннадцать лет назад я совершила ужасную ошибку и с тех пор живу, нося ее в себе. Мне не следовало бы тут находиться, но я здесь, и придется за это рассчитываться.

– Что она вам сказала? – спрашиваю я Ганга, от которого наверняка услышу ответ.

– Лишь то, что нам положено знать, – уклончиво произносит он, как Адам, когда заявляется домой через несколько часов после окончания дежурства, объясняя, что встречался с приятелем, попал в пробку или устранял неполадки в машине. Мне известно, что такое вранье, и я всегда чувствую его.

– Миссури сказала нам, что самолет останется в воздухе до тех пор, пока правительство Соединенного Королевства не примет ваши требования или пока у нас не закончится топливо. Если так, вы бы знали, что есть шанс не погибнуть, но это совсем не то, о чем сейчас написано на ваших лицах. Вы никогда не думали, что погибнете, так ведь?

Ганг молчит. Глаза его лихорадочно мечутся по сторонам, рот двигается, будто он жует жвачку. Интересно, сколько истребителей поднято, откроют ли они огонь одновременно, как расстрельные команды, или же кому-то одному придется жить с осознанием того, что он сбил самолет? Как это все произойдет: быстро или нет? Лучше это или хуже, чем врубиться в огромное здание? Я представляю кружащееся вокруг меня небо, панику, когда резко начнет падать высота. Вот только это не плоды моего воображения, а воспоминания и…

Я осаживаю себя. Перестань. Думай о настоящем, о том, что здесь и сейчас.

На борту сотни пассажиров. С полдюжины угонщиков. У нас может получиться.

И все же.

Большинство пассажиров по-прежнему сидит, сгорбившись в своих креслах, обнимая близких и лихорадочно строча сообщения домой. Могу ли я рассчитывать на их сплоченность и помощь, когда они нам понадобятся? Вспоминаю Кармелу, жизнь которой оборвали самым жестоким образом. Взрывчатка – не единственное орудие убийства.

– Она нам наврала! – раздается крик откуда-то из середины салона, где с кресла встает ожиревший до последней степени мужчина. Он заполняет собой весь проход, под мышками у него залегли влажные полукружья, под дряблой грудью – темные полумесяцы от пота. – Она сказала, что план – это блеф, что никто не пострадает.

– Ах ты, тупая обезьяна! – орет Нигер. – Никому не положено…

– Разглашать планы? – Тон у толстяка саркастический. – Ну что, угадаешь, тупая твоя башка? Нет никакого плана!

– Нам нужно верить Миссури. – Нигер оглядывает своих сообщников. – Надо следовать за ней – это же все, к чему мы стремились. Вспомните, за что мы боремся!

Замбези лихорадочно кивает, взгляд ее мечется между салоном, Нигером и запертой дверью кабины пилотов. Теперь, в отсутствие Миссури, все угонщики тоже смотрят на Нигера, и мы все меньше можем рассчитывать на их разобщенность. Если они увидят в Нигере нового лидера, пришедшего на смену прежнему, то мы потеряем последний шанс вернуть себе контроль над самолетом.

Необходимо действовать. Как только власти узнают, что́ задумала Миссури, истребители получат приказ на открытие огня.

– Спокойствие, – произносит Нигер. – Всем оставаться на своих прежних местах.

– И вы его послушаетесь? – спрашиваю я, поочередно поворачиваясь ко всем угонщикам, которых могу видеть. – Он же вам врет.

– Какого черта ты…

– Он же встречается с ней втайне от всех вас. – Я указываю на Замбези, глядящую на Нигера в поисках помощи и пытающуюся что-то сказать, беззвучно шевеля губами.

Как только я его внимательно рассмотрела, то сразу припомнила эту парочку в баре и фамильярность, с какой она запустила большой палец ему в карман. Мне стало странно видеть, как двое людей, явно раньше встречавшихся, летят в разных классах. Потом еще гадала: может, чутье у меня уже не то или на увиденное мною наслоились воспоминания о наших первых свиданиях с Адамом?

– Никто из нас раньше друг с другом не встречался, – отвечает Конго, качая головой, настойчиво и в то же время сконфуженно. – Я – Конго. Кто-нибудь из вас об этом знал?

Его поддерживает Ганг:

– Нам этого нельзя. Миссури не…

– Да к черту Миссури! – вопит врач, вскакивая с кресла и прокладывая себе дорогу в переднюю часть салона – Какой же ты мерзавец, Нигер!! Бросил меня, потому что, как ты говорил, это ставит под удар всю операцию. А на самом деле трахал вот эту!