Клэр Макинтош – Заложница (страница 42)
– А мамин самолет разбился?
Я делаю резкий вдох.
– Нет, милая, не разбился.
Новости передают каждые двадцать минут, и я сосредоточиваюсь, но слышу одно и то же.
– А с мамочкой все в порядке?
София сжимается в комочек рядом со мной, да так близко, что я ощущаю на лице ее дыхание. В горле у меня стоит комок, и я чувствую, как в носу начинает щипать от слез. Не знаю, что делать, что ей ответить.
Майна бы знала.
Меня жаркой волной окутывает любовь, я невольно издаю тихий вой, он рвет мне сердце и сгибает меня пополам, когда вспоминаю склоки, резкие слова, горечь отношений, которые разрушил своим враньем.
– Папа!
София касается моей головы, и я слышу, как она напугана, но не могу говорить, потому что у меня перехватывает дыхание, я пытаюсь отыскать себя в деградировавшем человеке, плачущем, как ребенок. Как я мог все это допустить? Если бы не залез в долги, то никогда бы не обратился к теневому кредитору. Кате бы не угрожали, не было бы тайн, из-за которых мы с Майной отдалились друг от друга, не было бы у меня на пороге громилы с кулачищами, которому безразлично, кого колошматить. Бекка не смогла бы накачать меня снотворным, она бы проиграла, не успев начать. И мы бы с Софией не сидели в подвале, откуда нет выхода. Это все моя вина. Бекка, вероятно, и повернула некий ключик, но я долгие месяцы запирал себя на все замки.
– Папа, мне страшно.
Мне нужно взять себя в руки.
Я медленно восстанавливаю дыхание. Напрягаю каждую мышцу, окоченелую от холода и отсутствия движения. Пальцев я теперь почти не чувствую.
– А еще я есть хочу.
– Я тоже.
Голос у меня надломленный, и я откашливаюсь, опять повторяю свои слова, пытаясь убедить себя, как и Софию, что я держусь. Оглядываю подвал, будто еда может по волшебству появиться в тусклом свете, к которому мои глаза успели привыкнуть.
– Попытаемся снова покричать Бекке?
Нижняя губа у Софии дрожит.
– Она единственная, кто может принести нам что-то поесть. Я тебя в обиду не дам, хорошо?
Я принимаю ее молчание как знак согласия и кричу как можно громче:
– Бекка! Бекка! Бекка! – Кажется, я слышу, как она двигается, но не уверен. – Бекка! Мы хотим есть! И пить!
Мы прислушиваемся. Сверху раздаются шаги, потом на тонкую полоску света у двери падает тень. Радио внезапно выключается.
– София хочет пить и есть.
Ответа нет. Но тень, по крайней мере, на том же месте. Еще один шанс.
– Тогда хоть воды. Прошу тебя, Бекка.
– Дверь я не открою. Вы попытаетесь сбежать.
В голосе у нее напряженность, похожая на проявление стресса. Она не знает, что делать. Или потому, что понимает, что зашла слишком далеко? Мне нужно, чтобы Бекка оставалась спокойной. Если она спокойная, может, я сумею заболтать ее.
– Я шевельнуться не могу – как же я сбегу?
Я тяну трубу у себя за спиной, металл глухо звякает о наручники.
– Ты что-нибудь предпримешь.
– Прошу тебя, Бекка. Хоть что-нибудь для Софии. – Я смотрю на дочь. – Продолжай, – шепчу я ей.
– Бекка, пожалуйста, я очень хочу кушать.
Она отодвигается от двери. На мгновение мне кажется, будто Бекка ушла, но вскоре я слышу шум в кухне: звук открываемых ящиков, позвякивание ножей, хлопанье дверцы холодильника. Включается радио: затихающий припев «Прошлым Рождеством» сменяется песней о том, что значит быть одиноким
Надо быстро соображать. Возможно, это наш единственный шанс.
– София, мы отсюда выберемся. – Она вглядывается в мое лицо, ожидая продолжения обещания, а я соображаю, что могу попросить ее сделать. – Как быстро ты бегаешь?
– Быстрее всех в классе.
– А замереть можешь?
Дочь садится, скрестив ноги, сложив руки на груди и плотно сжав губы, так, когда делают перекличку.
– Очень даже впечатляет, – улыбаюсь я. – Мы с тобой типа в игру сыграем, хорошо? Сначала ты замрешь, а потом побежишь как можно быстрее.
Дверь в подвал открывается внутрь, в сторону лестницы. Если София прижмется за ней к стене, Бекка ее не заметит.
– Снимай халатик и клади его вон туда, – киваю я в самый темный угол. – Мы сделаем вид, будто ты лежишь на полу.
София соглашается, зубы ее уже стучат, когда она раскладывает халатик. Не идеально, но глаза Бекки будут некоторое время привыкать к темноте, а мне от нее нужно, чтобы она на несколько шагов зашла в подвал…
– Я скажу ей, что тебе плохо, – объясняю я. – Она должна тебе помочь. Как только Бекка спустится по ступенькам, ты бежишь в кухню, а потом на улицу, хорошо? Нигде не останавливайся, поняла?
– А ты со мной?
– Тебе придется проделать все это одной, дорогая. – Я внимательно смотрю ей в лицо. – Ты сможешь, знаю, что сможешь.
Свет под дверью мелькает, Бекка перемещается по кухне. Времени у нас в обрез.
– Теперь давай за дверь, дорогая. Сиди тихо, как мышка.
София занимает позицию на верхней ступени лестницы и вжимается в стену. Света слишком мало, чтобы я мог разглядеть ее лицо, но я знаю, что дочь смотрит на меня. Жаль, что не могу показать ей поднятые вверх большие пальцы вместе с ободряющей улыбкой, которую она вряд ли увидит. Наверху хлопает дверь.
– Готова? – шепчу я.
– Да.
Я слишком поздно понимаю, что велел Софии лишь бежать, но куда именно, не сказал. Тетя Мо не откроет дверь глубокой ночью, а третий коттедж в нашем уголке города своего рода загородный «гостевой» дом, туда редко кто приезжает. Следующий ближайший к нам дом, если напрямик, находится за парком в жилом микрорайоне. Даже если дочери удастся пересечь парк, к кому ей идти? Ее подруга Холли живет где-то в том районе, но даже мне трудно отыскивать ее дом в лабиринте улиц. А если София заблудится?
А если Бекка догонит ее?
Я собираюсь рискнуть и заговорить шепотом с Софией, когда раздается скребущий звук и тяжелый удар. Я гляжу на верхнюю ступеньку подвальной лестницы, но там нет ни тени, ни движения поперек полоски света под дверью. И тут я внезапно ощущаю над головой поток холодного воздуха. Бекка на улице, рядом с входной дверью и угольным желобом. Засыпное окно и маленькая шахта – примерно десять на двадцать сантиметров – спрятаны в траве у фасадной стены дома. В подвал желоб входит через стену примерно в метре от пола, а наклон самой его трубы делает невозможным увидеть что-либо на улице.
С потолка что-то падает, ударив меня по плечу, и отскакивает на пол. Я слышу, как к засыпному окну придвигают бетонный блок, и температура воздуха тотчас меняется, будто окно закрыли.
На мгновение я замираю, прислушиваясь к бегущим в сторону дома шагам Бекки. Хлопает входная дверь, и меня охватывает отчаяние. Наш единственный шанс убежать отсюда… Бекка сделала все, чтобы не дать его нам. Я зову Софию обратно.
– Но мне нужно быть готовой, когда она откроет дверь.
– Она ее не откроет, дорогая.
Ударившее меня по плечу оказывается обычным пакетом из супермаркета. Ручки его стянуты в тугой узел, который София не может развязать. Она разрывает пластик, вынимает оттуда бутылку с водой и два завернутых в фольгу сэндвича. Один протягивает мне.
– Тебе придется меня покормить, – говорю я.
– Как маленького?
– Да.
София берет в руки по сэндвичу, свой она уже ест, а другой протягивает к моему открытому рту. Он с сыром, нарезанным крупными ломтями, без спреда, чтобы смочить сухой хлеб, и первый кусок застревает у меня в глотке. На мгновение меня охватывает паника, что я подавлюсь, но потом кусок проскакивает в пищевод, и я снова могу дышать. София копирует меня, жадно глотая куски, отчего вся трясется, после этого снова откусывая от сэндвича.
– Сейчас лучше?
Она кивает, потому что не может ответить с набитым ртом. Ведущий ночного эфира на радио ласково сообщает, что у них есть новая информация по горячей новости сегодняшнего вечера и ночи, я шикаю на Софию и вытягиваю голову в направлении звуков радио.